отодвинул от себя пустой бокал. — Троих вернули обратно

с каторги, и сейчас они находятся в грозненской

тюрьме...

Улыбка мгновенно слетела с лица Чернова. Он

бессмысленно обвел гостей глазами; побледневшее его

лицо покрылось темными пятнами. В конце стола, у входа

в комнату, сидели четверо чеченцев, польщенных тем,

что их допустили сюда. Это был Адод Элсанов,

старшина Говда и двое Веденских купцов.

Неожиданно с места поднялся Адод.

— Господин полковник, — произнес он, плохо

выговаривая русские слова, — это зачем Зелимхан пришел

назад?

— Как зачем? Суд вернул его, — сказал

полковник. — А вы что, боитесь его возвращения?

— Нет, — гордо ответил Адод, хотя голос его

дрогнул. — Моя Зелимхана не боится. Зелимхан не

мужчина.

Уловив, что в разговоре упомянуто имя Зелимхана,

махкетинский старшина внимательно прислушивался к

разговору.

— Скажи мне, Адод, — тихо спросил он,

наклонившись к другу, — почему полковник разговаривает про

Зелимхана?

— Э, разве ты не понял его? — удивился Адод.

— Очень плохо, — признался Говда.

— Полковник говорит, — объяснил Адод, — что

Гушмазуко со своей оравой находится в Грозном, что

приговор суда по их делу отменили. Возможно, что их

освободят, — добавил он от себя.

Говда сразу съежился, словно его окатили холодной

водой.

Полковник заметил, что его сообщение произвело на

собравшихся сильное впечатление, чуть улыбнулся

и добродушно заметил:

— Но если даже их освободят, в этой банде не

осталось никого опасного: старик Гушмазуко сильно

болен, а из молодых кто-то умер там, — и, взяв бокал,

услужливо наполненный Черновым, он обвел

присутствующих испытующим взглядом.

Адод Элсанов, который был посмелее своего

коллеги и лучше говорил по-русски, спросил гостя:

— Господин полковник, скажите, пожалст, не

Зелимхан ли помер?

Полковник, хотя и знал, что умерли племянники

Гушмазуко, а не Зелимхан, желая позабавиться,

небрежно ответил:

— Точно не знаю. Но какая разница, если шайка

поубавилась, — и он махнул свободной рукой: дескать,

хватит об этом.

Адод пристально поглядел на подавленного махке-

тинского старшину и, стараясь улыбнуться, еле слышно

произнес:

— Ничего, пусть даже их освободят, но жить Гуш-

мазукаевым мы здесь все равно не дадим.

Говда, хорошо знавший, что отвечать за оскорбление

семьи Гушмазуко придется прежде всего ему и его сыну

Успе, не успокоился, услышав кичливое заявление Адо-

да. Он сидел молча, уставившись в пол. Затем Говда

повернулся к Адоду и проверил, выпил ли он свой

бокал. Сам Говда вообще-то не пил. Но что только не

сделаешь ради пристава Чернова, который был для

махкетинского старшины самым большим начальником.

И, заискивающе улыбнувшись Чернову, Говда

опрокинул полную чарку с вином.

Гости, изрядно охмелевшие от крепкого червленско-

го вина, оживленно разговаривали. Только Адод думал

все про свое: «Разница в том, кто погиб из Гушмазу-

каевых, конечно, есть. Знай господин полковник

сыновей Гушмазуко, он бы сам понял это». А вслух тихо

спросил:

— Говда, слышишь? Интересно бы знать, кто же все-

таки из них там умер?

— Где? — не понял.Говда.

— Да из сыновей Гушмазуко, — ответил Адод,

и кадык у него дернулся, словно он с трудом проглотил

кусок мяса.

— А умер ли из них вообще кто-нибудь, Адод?

— Он говорит, что умерли.

— Кто говорит?

— Полковник.

— Так он и заступится за нас. Мы ему

нужны!..

Выпучив покрасневшие от хмеля глаза, Говда

неожиданно вскочил и, с трудом выговаривая русские слова,

начал бормотать:

— Господин полковник, моя есть махкетинский

старшина Говда... Ты не волновайся, тут против твой