Его губы-почти касались уха сына.

— Понял, Гуша, понял. Я все сделаю, — ответил

Зелимхан, не поворачивая головы и продолжая

задумчиво глядеть в низкий тюремный потолок.

Утомленный этим важным разговором, Гушмазуко

только что вздремнул, когда в камеру вошел солдат из

конвоя и велел ему собираться. Гушмазуко увели

неизвестно куда.

* * *

Время было далеко за полночь, когда арестант,

лежавший на полу около нар, слегка тронул Зелимхана за

ногу. Оставив на постели бугром приподнятую бурку

так, чтобы надзиратель, если он заглянет в волчок,

подумал, что это спит человек, молодой харачоевец

осторожно полез под нары.

В глухой тишине камеры он отчетливо слышал, как

стучит его сердце. Мерные шаги надзирателя в

коридоре и те уже давно заглохли.

В этот темный, предрассветный час, когда молодой

месяц уже сошел с неба, а сама природа замерла, как

бы притаившись, когда даже в тюрьмах спали усталые

палачи и их жертвы, Зелимхан столкнул последний

камень в проеме под тюремной стеной, и в лицо ему

ударил свежий ветер свободы...

Дремавшему у себя в канцелярии дежурному

офицеру почудилось, что он слышит какой-то глухой шум

на тюремном дворе. Он слегка отодвинул полотняную

занавеску и выглянул в окно, но ничего не увидел:

тусклый керосиновый фонарь выхватывал из мрака

лишь бледное пятно света. Опыт, с годами

превратившийся в инстинкт, подсказал тюремщику, что нужно

все-таки проверить, что и как. Он вышел во двор и

некоторое время постоял на крыльце, чтобы привыкнуть

к темноте, но к ней нельзя было привыкнуть.

Мартовский ветер нес над городом тяжелые тучи, их тоже не

было видно, но казалось, что они шуршат, обгоняя и

задевая одна другую жесткой шерстью.

Сойдя с крыльца, дежурный обошел вокруг здания

тюрьмы, но и тут ничего не обнаружив, вернулся в

канцелярию, прилег на жесткий деревянный диван и заснул.

Утром, заглянув в камеру, надзиратель посчитал

заключенных и недосчитал четверых. Опять пересчитал.

Нет, и вправду не хватает четырех человек. И вмиг

напряженная тишина, которая стояла в тюрьме всю ночь,

сразу загрохотала шагами по коридорам, щелканьем

ключей в замках, хлопаньем дверей и злобными

окриками.

Закончив очередные поборы по округу, полковник

Дубов возвратился в Грозный.

Оттягивая момент, когда на него навалятся

привычные служебные хлопоты с обязательными

неприятностями, начальник Чеченского округа в то утро не

слишком торопился к себе в управление. Проснувшись, он

долго нежился в мягкой постели на высокой своей

кровати. Чтобы продлить ленивую истому, он закурил и

лежал в раздумье, изредка поглядывая в большое окно

на оголенные деревья, покачиваемые все еще холодным

весенним ветром.

Большой двухэтажный дом полковника — полная

чаша: персидские ковры, старинная дубовая мебель,

серебряная посуда, изящное оружие местной чеканки

на стенах и заморский сервиз. Иной раз, оставаясь

наедине, хозяин любил вспоминать, как попала к нему та

или иная красивая вещь. Огромный, от пола до потолка,

текинский ковер, висевший над кроватью, полковнику

преподнес старшина из Старых Атагов, такой же ковер,

лежащий на полу, — подарок одного грозненского

купца. Из подобного же источника были получены большое

трюмо в бронзовой оправе и концертный рояль. Чув-

ство, что все это нажито им нечестным путем, не было

знакомо Дубоьу. Наоборот, для него было вполне

естественно, что верная служба царю и отечеству находила

достойное признание этих диких горцев. Вещи были как

бы реальным воплощением его власти. Впрочем, и

служба не очень занимала Дубова, былое рвение давно

поубавилось. Все стало здесь слишком привычным. В

сущности, он не думал не только о Зелимхане, но и о

покое пристава Чернова, который так щедро принял его