населению и действия его совершенно противны шариату' и

аллаху. Всемогущий аллах наградит того, кто избавит

исстрадавшийся народ от этого разбойника».

На рассвете 20 ноября 1911 года из аула Новые

Атаги налегке выехала арба. Погоняя длинным прутом ле-

нивых сытых волов, впереди сидел Аюб. Сзади, на

войлоке, брошенном поверх мягкого ароматного сена,

опираясь на локоть, полулежал Зелимхан. Одет он был

довольно изящно, как богатый крестьянин, а в кармане у

него вместо необходимых дорожных документов на

всякий случай покоился пистолет «браунинг». Под сеном

лежали два карабина с патронташами.

Скрипели колеса, на каждый удар прутом волы

сердито отмахивались замызганными хвостами.

Зелимхан молчал, любуясь мирными полями,

прислушиваясь к утренним пересвистам птиц.

— Ты рассказывал мне, что этот адвокат хотел

тогда поднять тревогу, — заговорил вдруг Аюб, — так

можно ли сейчас положиться на него?

— Больше, чем на кадия Оба-Хаджи, — улыбнулся

Зелимхан. — Тогда, может, он хотел похвастаться м«ою

перед товарищами, а мог и просто растеряться. Ведь не

кто-нибудь, а абрек посетил их пьяную компанию. Нет,

не похож он на предателя.

— А ты бывал у него после этого?

— Ни разу.

— И не видал его с тех пор?

— Нет.

Аюб умолк и задумался, а по лицу Зелимхана

понял, что не по душе ему эта поездка.

— Не волнуйся, — успокоил абрек Аюба, — я узнал

о нем кое-что. Человек он из порядочной семьи, ничего

плохого не позволит себе. Лишь бы «твой» там был на

месте.

— Мой-то надежный, — ответил атагинец и, лихо

взмахнув прутом, стегнул волов.

Над постепенно вырисовывавшимся вдали городом

клубился серый туман. Было сыро, прохладно; о конце

осени говорил тонкий ледок, покрывавший

многочисленные лужи на ухабистой дороге. Сквозь туман

проглядывал мутный диск солнца. Оно светило так тускло, что

невольно думалось о теплой одежде. Зелимхан,

развернув мохнатую бурку, накинул ее поверх своей черной

черкески.

Аталинец гнал волов, как жадиый пахарь,

торопившийся начать трудовой день. В дороге они все чаще

обгоняли арбы крестьян, груженные дровами, сеном,

мушмулой и зерном, которые тоже тянулись в город на базар.

Солнце наконец пробилось сквозь туман и осветило

разноцветные здания, когда Зелимхан со своим другом

въехал в Грозный. На улицах было уже оживленно, но

люди попадались все больше недовольные, возможно,

оттого, что пришлось слишком рано покинуть теплые

постели. Все куда-то спешили...

Изредка по этим грязным немощеным улицам

проезжали черные экипажи на высоких легких колесах, в

которых восседали важные господа, беседуя друг с

другом или молча уставившись вперед, будто

прислушиваясь к монотонному цокоту копыт резвых красивых

лошадей.

Доехав до базара, Аюб с Зелимханом завернули за

угол.

Вот и широкая Московская улица —

задымленные дома с низкими окнами на кавказский лад, среди

которых возвышалась прочно сложенная из кирпича и

камня еврейская синагога с оранжевым куполом. Это

была еврейская слобода, которая возникла здесь вскоре

после основания города. Горские евреи, или, как их

называли, таты, держатся здесь особняком. Но живя в

соседстве с чеченцами, они во многом породнились с

ними, усвоили их обычаи, образ жизни и нравы, а

некоторые семьи даже говорили по-чеченски. Здесь-то и

проживал приятель Аюба.

Выйдя к воротам, хозяин удивленно разглядывал

неожиданных гостей.

— Что, Иса, забыл меня? — спросил Аюб,

соскакивая с арбы.

— Тебя-то я узнал, — ответил Иса, вопросительно

поглядывая на Зелимхана.

— А это мой друг, — поторопился объяснить

Аюб. — Из «нашего аула. Приехал по делу к

адвокату.

— Да? — Иса украдкой еще раз взглянул на Зелим--