Выйдя к городской площади, Поздняков остановился, огляделся вокруг. Впереди — серенькая трибуна, та, которую он видел на снимке. Справа, через дорогу, высокое здание городского Совета. Единственное в сером ансамбле низеньких, деревянных, большим прямоугольником окружавших площадь. У подъезда горсовета тесно прижалось друг к другу несколько автомобилей.

Поздняков шумно и глубоко вздохнул и решительно зашагал к площади.

…Но ведь Ольга не девочка, которую можно было удержать за косички. Значит, и она была согласна с мудрыми доводами своего заслуженного папаши. Разве она не могла вернуться к нему, наконец, написать, если уж хотела вернуться? «Вас уже ничто не связывает, товарищ Поздняков. Надеюсь, вы поняли меня: не связывает!» — Эти слова Червинского поразили его тогда, как гром. Да, Ольга сдержала свое страшное обещание, лишив его и себя их ребенка. Так что же ее заставляет опять плакать, страдать — разве он не видит, что кроется под ее смехом! — вводить к себе, пугать его какой-то бредовой свадьбой, в которую она и сама-то не верит, и бередить, бередить зажившую было рану?.. Э, да какое ему до всего этого дело!..

Поздняков поежился, хотя вовсе не ощущал холода, вошел в узкую полутемную улицу. И опять снег, снег. Снег ложится на воротник, плечи, мягко похрустывает под ногами.

…Нет, Ольга не забыла, не сменяла его, как это сделал он спустя всего один год после разрыва. Как все глупо, нелепо вышло!..

И снова площадь: тесная, узкая. Огромное, ярко освещенное здание телеграфа. Поздняков прошел мимо, но вернулся и вошел в подъезд. Через минуту он уже заполнял бланки:

Стажером к Воробьеву поставили маленького щуплого паренька Ваню Иванова. Лицо у Вани совсем детское, веснушчатое, светлые русые волосы торчат в разные стороны — что воронье гнездо. Словом, тяжелая трехтонная машина Воробьева была не по стажеру.

Воробьев долго и внимательно разглядывал своего ученика, как истуканчика повертывал во все стороны и наконец произнес весьма даже неопределенно:

— Мм… да-а!

Потом у Воробьева с Ваней состоялся первый нравоучительный разговор:

— Библию читал?

— Нет.

— Про заповеди слыхал?

— Нет.

— Зря.

— Почему, Семен Петрович?

— Для водителя заповедь — первое дело. Слушай! — и Воробьев загнул один палец. — Первая: сам ходи чистый, причесанный и машину свою в чистоте блюди. Понял?

— Понял, Семен Петрович, — засмеялся Ваня и тоже загнул палец.

— Вторая: не ленись, не то машину свою к лени приучишь.

Ваня загнул второй палец.

— Третья: знай правила уличного движения, как «Отче наш…»

После десятой заповеди Ваня спросил:

— Семен Петрович, неужто в библии такие заповеди?

— Про тебя там и одиннадцатая записана: глупых вопросов не задавай, понял?

— Понял, Семен Петрович.

Воробьев еще раз повернул Ваню и посадил в кабину.

На этом первый урок закончился.

Затем шесть дней подряд Ваня слушал, глядел и нюхал. Только на седьмой день Воробьев уступил свое место стажеру. С сияющим лицом Ваня уселся на место водителя и вытянул шею: за рулевым колесом ему не было видно ни носа машины, ни тракта. Воробьев постелил Ване тулуп. Теперь стало хорошо видно радиатор и тракт, зато ноги не доставали педалей. Воробьев тяжело вздохнул и постелил потоньше.

— Ну вот, Ваня Иванов, теперь ты, значит, водитель. Это, брат, тебе не то что какой-то там шофер. Шофер — что? Крутит себе баранку — и баста. Ему на остальное плевать. А водитель — это, брат Ваня Иванов, дело сурьезное. Водитель все должон знать: и машину, и тракт, и груз — все! Водитель в кабине сидит, а видит, как у него сзади колеса крутятся, понял? Вот что такое водитель! Потому и имя ему настоящее дали, русское имя: во-ди-тель! А ну, повтори, заповеди! — в заключение приказал Воробьев.

Еще несколько дней спустя Воробьев обрадовал своего стажера.

— Толк будет, Ваня Иванов. Каши только ешь больше.

Но про себя подумал: «Задал же ты мне, Наум Бардымович, задачу: и Рублева догони, и этого пестуна выучи. Ни тебе ростику, ни силенки… Мм… да-а!»

Когда они выехали на Лену, Воробьев приказал Ване остановиться. Ваня плавно затормозил на льду машину, недоуменно посмотрел на учителя.

— Вот что, Ваня Иванов. Вывертывай-ка, мил человек, карманы.

Ваня, не понимая, чего хочет от него Воробьев, стал покорно освобождать карманы.

— Все, все, парень, вывертывай. Вот так, так…

— Зачем, Семен Петрович?

— Значит, надо.

Наконец все карманы были вывернуты наизнанку, и на сидении рядом с Ваней выросла куча всяких вещиц и деталей. Воробьев стал разбирать их. Тут были и папиросы «Казбек», и винтики, и ключи, и обрывки проводов, и тряпки, и пластинки целлулоида и плексигласа, вероятно, для мундштука…

— Что это?