Она не отнеслась к происшедшему как к изнасилованию, хотя понимание этого имела. Про насильников слышала и знала, что это осуждается. О сношениях между мужчинами и женщинами знала с детства, но узнала, как и все деревенские дети. Сначала видя, что делают животные, а потом из разговорчиков детей. Боль и необходимость ее терпеть дополнили ее представления об этом. Возможно, детское любопытство Клавы позволило Василию довести начатое до конца.

Как бы там ни было, но сознание Клавы этот эпизод не затронул никак. Она вышла к людям, расстроившись только из-за помятого платья, и пошла к умывальнику, смыть с лица и шеи липкость от слюней Василия.

Она не вспоминала об этом никогда, считая себя и дальше девственницей или почти девственницей, что по тем временам в деревне было важно. А встречая Василия, который, видимо, не помнил вообще ничего, она не обращала на него никакого внимания.

Жизнь для нее была вполне определенной и ясной. Она знала, что у нее сложится все, как у всех, и этой полунадеждой жила. И та ее не обманула.

В клубе ее пригласил танцевать симпатичный солдат, назвавшийся Володей. Потом было всё как у всех, и в конце концов после увольнения со службы он увез ее к себе.

Женой она стала сразу. Опыта у нее не было, но тесная жизнь в деревне с соседними семьями сформировала у нее четкое представление, как это должно быть, и это было так.

Володя стал смыслом ее жизни, и дело было вовсе не в любви. Дело было в глубокой необходимости. В некой функции, которую она, сама того не осознавая, должна была выполнить. Хотя, возможно, сыграло роль то, что она не могла иметь детей. А может, это муж не мог иметь потомство.

Наверное, вы помните, что она прошла с ним различные этапы: от его пьянства до служения Богу. Так вот – думаете, это было терпение? Нет, это было ее существование. Она в своем принятии действительности напоминала чем-то животное. Корову, что ли. Всегда ко всему готовая. С опущенной головой. Неприметная.

Хотя не стоит думать, что она была вообще бездушным камнем, нет. Скорее она напоминала воду, которая для нас вполне естественна, а в природе – самый сильный растворитель.

Во всей истории Клавы нет. Потому что она ничто. Слабо образованная женщина с деревенским менталитетом и отсутствием понятий о современном мире. Мох. Плесень. Ил. Осадок. Так почему мы тратим на нее время? Увидите дальше.

Так вот, когда пришли Иван Остров, Осип с Вениамином и Вероника, священник спал тяжелым, пьяным сном, наполовину свалившись с кровати. От него воняло перегаром, и он храпел.

Никто из них ничего особо не понимал в происшедшем. Ясно было одно: отец Феодосий слетел с катушек, и, видимо, на это были причины.

Осип с Веней пошли к Клаве, которой, правда, не оказалось дома. Иван посидел немного и пошел к церкви прогуляться. Вероника осталась одна.

Она легла рядом со священником, обняла его, а затем начала гладить по волосам, приговаривая:

– Вот ты всех жалеешь, а тебя некому пожалеть, мой хороший. Что там у тебя в голове? Что случилось с моим рыцарем? Кто обидел моего хорошего?

Священник что-то бормотал во сне и, не просыпаясь, повернулся к ней.

Продолжая гладить его по голове, она приподнялась на локте и, наклонившись, стала целовать его лицо, все еще приговаривая что-то совсем неясное.

Вошли Осип с Вениамином и в растерянности уставились на Веронику. Та быстро встала и, не глядя на них, подошла к окну. Возникла неловкая тишина. Но это длилось секунды, так как Феодосий вдруг резко сел на кровати и пристально посмотрел на собравшихся. Затем опустил глаза и уставился в пол, как будто вспоминая или обдумывая нечто важное.

– Дайте попить, – прервал он молчание, не выходя из своего состояния.

Вероника сделала шаг от окна, но Веня опередил ее, взяв графин и налив в стакан воды. Он подошел к священнику. Тот сидел неподвижно, но затем, вспомнив про свою просьбу, поднял голову и взял стакан. Пока он пил, пришел Осип. Он включил свет и спросил у священника, что случилось. Тот допил воду, вытер рот рукавом рясы и поставил стакан на пол у своих ног.

– Мне запретили служить с этого дня, а позже лишат сана, – произнес он хрипловатым голосом и замолчал, обдумывая сказанное.

Остальные так же молча ждали продолжения.

– От прихожан поступили жалобы на меня. Обвиняют в содомии, прелюбодеяниях и других грехах. В богохульстве, – он покачал головой, сочувствуя сам себе.

– Но это же неправда! – с возмущением воскликнул Веня. – Это ведь неправда, – то ли спрашивая, то ли утверждая, повторил он опять.

Священник посмотрел на него, прищурив правый глаз.

– А кого это интересует теперь? У нас церковного суда нет, жаловаться некому, а они напуганы скандалами с католиками. Вот и порешили по-быстрому. Как говорится, от греха подальше.