Была глухая осень. Почти без звуков и красок. Небо грязно-белого цвета лежало на кончиках деревьев. Вроде и дождя не было, а ужасно сыро. Особенно это чувствуется, когда сидишь на скамейке у могилы со скромным крестом и табличкой – «Гундяев Владимир Алексеевич». Пожилые люди, кажется, проще к этому относятся и как будто не замечают такой мрачной погоды.

Клава приходила сюда нечасто и сидела до тех пор, пока не понимала, что можно идти домой. Она была в черном плаще и темном вязаном платке, который собиралась поправить, когда почувствовала, что сзади кто-то подошел.

Вероника поздоровалась, положила маленький букетик цветов рядом с крестом, но на скамейку не села, а осталась стоять, опустив голову. Пожалуй, единственным ярким пятном в этом сумрачном месте была ее желтая куртка с маленьким красным шарфиком.

Наверное, она бы сразу ушла, поскольку рассчитывала побыть одна, но Клава ее задержала.

– Ты-то чего тут делаешь, бесстыжая? – почти прошипела та.

Молчание.

– Из-за вас он тут лежит, прости меня Господи.

Молчание.

– Ведь чувствовала, чувствовала, бедой все закончится. Ко мне он должен был прийти, а не к вам, греховодникам. Безбожникам бесстыжим! – заводилась все больше Клава. – Молчишь, молчишь. Неужто совесть проснулась, а? Выродки вы все, выродки и есть, прости меня грешную, – и она перекрестилась. – Все, чему научилась – по чужим кроватям прыгать, да? Ничего, воздастся всем вам! Погубили моего Володичку, – и она вытерла углом платка глаза, наверное, от слез. – Ну ладно, иди, сядь рядом. Давай по совести, как на духу, ведь у могилки же, поговорим, – примирительным тоном сказала Клава, показывая рукой, куда надо сесть.

Вероника села ближе к краю и посмотрела на женщину спокойным, чуть сожалеющим взглядом.

– Скажи, зачем вам это надо было? – вкрадчиво спросила Клавдия девушку.

– Что вы имеете в виду? Я вас не понимаю.

– Зачем моего Володичку в грех втянули? – и она с напряжением ждала ответа.

– Я не понимаю, о каком грехе вы говорите?

– Лицемерка, какая лицемерка! Не знает! – и она покачала головой. И тут же настойчиво-доверительно: – Ты думаешь, я не видела, что ты оставалась у него на ночь? Ты думаешь, я не видела, что тот малый и тот, другой, оставались ночевать у Володи? Ты что думаешь, я дура? Я, что ли, не понимаю, что вы там вытворяли?

– Так это вы написали донос на отца Феодосия? – вдруг блеснула догадка у Вероники.

Клава растерялась, отчего ее глаза расширились и морщинки на лбу куда-то исчезли, но тут же подоспело вдохновение.

– Я написала, я, а кто же? Кто же остановит этот разврат? Раньше надо было. Сразу надо было. Только думала я, что он ко мне опять придет. Ведь я его вырастила, я его вынянчила. Он же мой родимый, как я теперь без него? – и она опять стала вытирать платком глаза.

– Так вы же его погубили, – почти безразлично сказала Вероника.

– Не я, не я, а вы. Вы всё натворили. Я спасти его хотела. Ведь теряла я его, теряла. Что вы к нему приклеились? Что вам надо от него было? Он тоже слаб. Ему тоже поддержка нужна. А ты ведь спала с ним! Спала, да? Ну скажи. Только не ври у могилки-то. Грех на душу возмешь.

– Не спала я с ним. Не спала, – очень сухо проговорила девушка.

– Врешь, ох врешь, – почти пропела Клава, раскачиваясь из стороны в сторону.

Но Вероника уже встала.

– Прощайте, Клава.

– Как это прощайте? Как это прощайте? Ты так и не ответила! – почти кричала Клава.

– Я ответила. Прощайте.

Из Клавы как будто воздух вышел. Она осела и успокоилась мгновенно.

– Ну ладно, иди. Бог тебе судья. Может, еще увидимся.

– Не увидимся. Уезжаю я отсюда.

И после паузы:

– От этих людей.

И ушла.

– И что она сказала?

– Сказала, что жалеет, что так вышло с тобой, но она считает тебя замечательным парнем и уверена, все у тебя будет хорошо. Ты встретишь хорошую девушку и будешь счастлив. И что дело не в тебе, а в ней. Она хочет быть свободной и устала от людей. От их нестабильности и переменчивости.

– Но она сказала, что беременна.

– Да, я спросил. Она засмеялась и сказала, что это она образно выразилась, что священник оплодотворил ее пониманием того, что надо быть независимой и принимать жизнь такой, какая она есть. Ну, в смысле не отчаиваться, если что-то не так. Ты ее неправильно понял.

– Значит, у нее ничего не было со священником?

– Не знаю. Наверное, нет.

– Не понимаю, что же тогда вообще было?

– А ничего и не было. Жизнь.

– И что же теперь Вероника?

– Она уезжает на два года за границу по студенческому обмену. Сказала, что, может быть, и не вернется. Сказала, что надеется, что где-то есть люди более предсказуемые, с которыми можно что-то построить в перспективе.

– Она не сказала, как с ней можно связаться?

– Нет. Она не хочет. Оставь ее. Забудь.

– Но я ведь люблю ее, как брату тебе говорю.

– Понимаю. Но мы и жизнь по-своему любим, но остаться с ней не можем.

– При чем тут это? Это философия, а это жизнь. Моя жизнь. Может, она еще вернется.