— Откуда я могу знать? Ведь теперь у тебя в голове есть все, что есть и у меня.

— Наверное, так оно и есть. Но где же теперь Белем?

Я знал, но не мог ему сказать.

— Почему исчезли Белем и десять других механдроидов? Почему они не рассказали всему миру о возникшей проблеме?

Он забыл, что на его голове шлем. Заметив это, он снял его. Я последовал его примеру.

— Потому что они ведут работу в тайне, — сказал он. — Что же такое они могут делать в тайне от всех, не пользуясь помощью мировой науки? Только одно. Механдроиды хотят решить эту проблему…

— Они делают механдроида, — твердо сказал Пайнтер. — Это должно было произойти. Сцилла и Харибда. Ведь супермехандроид опасен так же, как и некрон.

— Но почему? — спросил я, убежденный, что некронная зараза гораздо хуже, чем любая человекоподобная машина, как бы совершенна она не была.

— Потому что механдроиды, возможно, будут повиноваться некрону, а не нам. Механдроиды уязвимы потому, что они человекоподобны. Супермехандроид, скорее всего, будет неуязвим. Предположим, что он будет действовать в соответствии с правилами абсолютной логики, без всяких моральных принципов. Тогда он решит, что живые формы материи вообще не нужны. Никто этого не знает. Никто не сможет предвидеть его поведения и образа мыслей.

Я покачал головой.

— Не спрашивай меня ни о чем. У меня есть свои проблемы. Те, что спят в пещере. Где-то должен быть ответ на все, Пайнтер, должен быть!

— Есть один ответ, — сказал он так угрюмо, что холод пошел по моему телу. — Теперь я скажу тебе правду, Кортленд.

Четыре молчаливых фигуры лежали в пещере в тысячелетнем сне. Я снова видел их. Я снова ощущал тяжесть шлема на голове и и осознавал, что вокруг меня Лебединый Сад. Над ухом я слышал дыхание Пайнтера. Я смотрел стереофильм и видел пещеру глазами камеры.

— Эту запись мы сделали, когда открывали пещеру, — сказал Пайнтер. — Теперь внимательно наблюдай за тем, что произойдет. Никто этого не знает, только ты, я и несколько техников, которые занимались съемкой. Мы держала это в тайне. Смотри… и ты увидишь.

В пещере было тихо. Ничто не шевелилось в ней уже несколько тысячелетий. Все замерло в ней, когда мы забылись в долгом сне. Но вот в камере заплясали лучи фонариков. Техники Пайнтера начали работы, пытаясь вскрыть камеру и выпустить… что? Что-то ужасное. Я понял это по лицу Пайнтера.

Огни вспыхивали, гасли, загорались снова пронзая серый мрак пещеры. Вот камера отъехала назад, и я увидел самого Пайнтера, окруженного помощниками и машинами. Все внимательно смотрели на яйцо времени.

Мне было любопытно услышать голос Пайнтера — не того, что был рядом со мной, а того, что снят на пленке.

— Какие у нас шансы? — спросил он. — Они могут проснуться?

Кто-то ответил ему. Некоторое время он смотрел на спящих, переводя взгляд с одного на другого, затем я снова услышал его голос:

— Мы должны вынуть одного из них. Если это действительно путешествие во времени, они спят очень долго, и пробуждение для них может быть слишком большим потрясением.

— Нужен кто-то, кто способен смягчить эффект, ускорить процесс приспособления к новому миру. Пожалуй, подойдет… Топаз. — Я знал, почему он вспомнил Топаз. Он смотрел на Эссен, и подсознательно черты ее лица напомнили ему девушку.

— Пошлите за Топаз, — повелительно сказал он, и голос его эхом прокатился по пещере.

Сейчас самое время рассказать о языке, на котором мы говорили. Это, несомненно, был английский, но заметно изменившийся. В него вошло много новых слов и фраз, некоторые слова исчезли, другие изменили значение. Так что язык был в основном понятен, хотя иногда мне приходилось переспрашивать.

Изобретение передачи материи раздвинуло горизонты человеческой цивилизации. Людям понадобился некий общий язык бэйсик — и основой для него стал английский.

Внезапно изображение на экране мигнуло и погасло. Пайнтер нетерпеливо заговорил:

— Сейчас будут проводить эксперименты: исследовать ткань одежды, определяя век, откуда вы прибыли, и много другое. На все это уйдет шесть часов. После этого мы приступили к вскрытию силовой оболочки. К этому времени появилась Топаз. Теперь смотри.

Снова передо мной возникла пещера. В ультрафиолетовых лучах я ясно видел лица спящих. Но на этот раз в пещере царила суета. Перед камерой то и дело сновали люди. Они носили линзы, длинный светящиеся трубки, какие-то стержни, прямые и изогнутые. Я слышал звонкий смех Топаз и недовольные краткие реплики Пайнтера.