– Ой, мама, - тихо воскликнула Татьяна и отодвинула тарелку с супом.

– Как я вас понимаю, - сказал Абметов, посмотрев на Татьяну. Затем ответил мне: - Что ж, постараюсь объяснить попонятнее. Вы, конечно же, слышали, как в том или ином случае люди говорят о себе: "Во мне боролось два человека". Человек обуреваем одновременно многими страстями, часто противоположными, поэтому формальная логика, подразумевающая закон исключения третьего, не приспособлена для описания сознания, даже человеческого, не говоря уж о нестабильном сознании. Конечно, когда речь идет о людях, мы говорим о "борьбе двух личностей в одной" лишь в переносном смысле, поскольку одно из амбивалентных чувств подавляется другим.

– Все это общие слова. Я вас не о том спросил, - напомнил я ему, боясь, что после паузы он снова вспомнит о курице.

– Я как раз подхожу к нашей теме. В киберпсихологии синдром раздвоения личности называют горизонтальной нестабильностью, дереализацию вертикальной. В сочетании они приводят к тому, что сознание субъекта полностью распадается на противоборствующие подсознания. Внутри нестабильного сознания ведется настоящая борьба не на жизнь, а на смерть. И тут уже напрашивается другая аналогия. Когда-то давно в хирургии использовали пересадку тканей от одного человека к другому. Если нужной совместимости вдруг не оказывалось, то организм-хозяин начинал отторгать пересаженные ткани. Организм боролся с чужеродным телом, не зная, что такая борьба приведет и к его собственной гибели. Похожая вещь происходит внутри нестабильного сознания. Части сознания воюют друг с другом, не ведая, что исход сражения - гибель организма - носителя сознания. Поэтому-то я и сказал с самого начала, что нестабильная личность обречена на самоуничтожение.

Абметов замолчал. Пока он говорил, Татьяна напряженно теребила салфетку.

– Пожалуй, я поднимусь в номер, - вяло сказала она.

– Вам плохо?
– спросил он.

– Вы так скачете с куриц на отторжение органов и сознаний, что мне лучше оставить вас вдвоем, - едко ответила Татьяна и вышла из ресторана. Делового разговора у нас с доктором так и не получилось. Быстро попрощавшись, я вышел вслед за ней.

Через два часа после обеда я вновь встретился с Бруцем. Новостей от полиции не было никаких, зато он сказал, что за полдня успел составить список подозреваемых из числа постояльцев отеля. Отдать список мне на руки он не захотел, и мы пошли к нему в контору. Расположена она была где-то под вестибюлем, на минус первом этаже. Прежде чем попасть в контору, мы довольно долго плутали по коридорам, миновали кухню ресторана, несколько складских помещений, технический центр и еще какое-то мрачное помещение, назначение которого осталось для меня загадкой.

– Ну вы и забрались!
– оценил я степень конспирации службы безопасности Оркус-Отеля.

– А вы что хотели? Ведь нам приходится контролировать не только то, что происходит наВерху, - Бруц поднял указательный палец, - но и технические службы. Не часто, но иногда опасность исходит и оттуда, улыбнулся он.

– То есть вы оберегаете постояльцев не только друг от друга, но и от себя, - предположил я.

– Можно сказать и так, - не стал спорить Бруц.
– Я начну с того, что оказалось проще всего. Ваш Фил Шлаффер в настоящий момент проживает в нашем отеле.

– Что?!
– изумился я.
– И давно?

– Недавно. Он въехал в отель только вчера днем.

– Какой у него номер?

– Восемьсот пятидесятый. А почему он вас так интересует?

– Рад бы сказать, да не могу, - признался я.
– А Лесли Джонс, вы его разыскали?

– Вы слишком много хотите, - проворчал Бруц, - нет, его я пока не нашел.

– Тогда взгляните в список постояльцев еще разок и посмотрите, нет ли там такого Йохана.

Бруц посмотрел на меня с нескрываемой досадой и полез в компьютер. Йохан среди постояльцев отеля незначился.

– Ну и черт с ним, - сказал я, - давайте займемся списком подозреваемых. Бруц открыл список.

– Вот смотрите...

Список оказался не таким большим, как мы предполагали накануне, всего пятнадцать человек.

– Это только те, кто въехал начиная с первого сентября, - пояснил Бруц, когда я сказал ему, что пятнадцать человек - это ерунда.

Под описание более или менее подходили четверо.

– Ну-с, с кого начнем?
– спросил Бруц после того, как я закончил просматривать список и соответствующие видеозаписи. Последние мало чем помогли - входящие в вестибюль постояльцы были видны только в профиль, поскольку единственная камера находилась у боковой стены в самом конце вестибюля и оттуда пыталась ухватить все помещение разом.

– Скажите, а нас с Татьяной камера записала?

– Конечно. Хотите взглянуть?

– Да. Хочу посмотреть, получились ли мы похожими на себя.

Бруц отыскал запись. На ней было видно, как мы с Татьяной подошли к портье и как она объясняет мне, какой именно номер ей нужен. Вдалеке маячила женщина в панаме с вуалеткой.

– Неужели Бланцетти?
– удивился я.

– Она самая, - подтвердил Бруц, - она зарегистрировалась сразу после вас.

Я чуть не задохнулся от возмущения.

– Так какого черта вы обвинили меня в том, что я специально выбрал номер по соседству с Бланцетти?!
– заорал я на детектива.

– На всякий случай, - спокойно ответил он, - мне было интересно, почему вы взяли именно двести пятьдесят четвертый.

– Ладно, проехали...
– я остыл на редкость быстро, - давайте сюда ваших подозреваемых.

– Они ваши, а не мои, - парировал Бруц.
– Кто вам больше нравится?

– Вот этот.
– Я ткнул пальцем в молодого красавчика блондина с бледным, немного женственным лицом. Я не случайно его выбрал. На следующий день после прилета на Оркус, когда, выходя из лифта, я чуть не сшиб Бланцетти, именно он стоял у нее за спиной. Он тогда еще выставил вперед руки, чтобы подхватить ее, если она вдруг вздумает упасть. И у него была возможность подслушать Татьянины нумерологические выкладки. Я его хорошо запомнил, хотя доверяться собственной памяти, находясь на Оркусе, - дело весьма рискованное, что бы там ни говорили про антиор-кусовские пилюли. И, наконец, по формальным признакам, молодой человек вполне мог сойти за гомоида.