Он хотел ответить, что подозревал ее в обмане, а это нечто худшее, нежели обида, но промолчал.

– Я перед вами виновата... я заподозрила вас...

– Уж не в том ли, что я с помощью подставных лиц смошенничал при покупке дома вашего отца?
– усмехнулся он.

– О нет!
– живо возразила она.
– Напротив, я заподозрила вас в поступке поистине христианском, которого, однако же, никому не могла бы простить. Одно время мне казалось, будто вы заплатили за наш дом... слишком много.

– Надеюсь, теперь вы уже успокоились?

– Да. Мне стало известно, что баронесса Кшешовская готова дать за него девяносто тысяч.

– В самом деле? Она еще не обращалась ко мне, но я предвидел, что рано или поздно это произойдет.

– Я очень рада, что так получилось и что вы ничего не потеряете, и... только теперь я могу от всей души поблагодарить вас, - сказала панна Изабелла, подавая ему руку.
– Я понимаю, какую услугу вы нам оказали. Если б не вы, баронесса попросту ограбила бы моего отца; вы спасли его от разорения и даже, может быть, от смерти... Такие вещи не забываются...

Вокульский поцеловал ее руку.

– Совсем стемнело, - сказала она смущенно, - пора возвращаться. Наверное, все уже ушли из парка...

"Если она не ангел, то я просто скотина!" - подумал Вокульский.

Все уже собрались в столовой, и вскоре подали ужин. Вечер прошел весело. Около одиннадцати Охоцкий проводил Вокульского до его комнаты.

– Ну что?
– спросил Охоцкий.
– Я слышал, вы беседовали с кузиной об аристократии? Как же, удалось вам убедить ее, что это никчемный сброд?

– Нет! Панна Изабелла слишком хорошо защищает свои положения... Блестящая собеседница!
– заметил Вокульский, стараясь скрыть смущение.

– Она, разумеется, говорила вам, что аристократия способствует расцвету науки и искусства, что она служит образцом хороших манер, а ее высокое положение - это цель, побуждающая к действию демократов, которые сами таким образом облагораживаются... Вечно те же самые аргументы, они уже мне оскомину набили...

– Однако вы сами верите в благородную кровь, - возразил задетый за живое Вокульский.

– Конечно... Но эту благородную кровь надо постоянно освежать, иначе она быстро испортится. Ну, спокойной ночи. Посмотрю, что показывает барометр, а то у барона ломит кости, и завтра может быть дождь.

Едва ушел Охоцкий, как к Вокульскому явился барон; он кашлял и ежился от озноба, но улыбался.

– Красиво, нечего сказать!
– воскликнул он, нервно моргая веками. Очень красиво! Как же это вы меня подвели?.. Оставить мою невесту в парке, одну... Я шучу, шучу, - поспешил он прибавить, пожимая Вокульскому руку, но... в самом деле я мог бы на вас обидеться, если б не сразу вернулся и не... столкнулся с паном Старским, который как раз шел в нашу сторону с другого конца аллеи...

Вокульский второй раз за этот вечер покраснел, как мальчишка.

"Зачем только я впутался в эту сеть интриг и обмана!" - подумал он, все еще раздраженный словами Охоцкого.

Барон закашлялся и, передохнув, продолжал вполголоса:

– Не подумайте только, будто я ревную... Это было бы с моей стороны низостью... Это не женщина, а ангел, и я в любую минуту готов отдать ей все состояние, всю свою жизнь... Да что жизнь! Я доверил бы ей и свою вечную, небесную жизнь я был бы так же спокоен и так же уверен в своем спасении, как в том, что завтра взойдет солнце... Солнце я могу и не увидеть - боже мой, ведь все мы смертны!
– но... Но она не внушает мне никаких опасений, никогда и никаких опасений, честное слово, пан Вокульский! Я и собственным глазам не поверил бы, а не то что чьим-либо подозрениям или намекам...
– закончил он громко.

– Но, видите ли, - продолжал он, помолчав, - этот Старский отвратительная личность. Я бы этого никому не сказал, но... вы знаете, как он обращается с женщинами? Думаете, он вздыхает, ухаживает, вымаливает нежное словечко, пожатие руки? Нет, он к ним подходит, как к самкам, и со всей вульгарностью, которая ему так присуща, возбуждает их нервы разговорами, взглядами...

Барон осекся, глаза его налились кровью. Вокульский, молча слушавший его, вдруг проговорил резким тоном:

– Кто знает, милый барон, может быть, Старский и прав. Нам внушали, будто женщины - неземные создания, и мы с ними так и обращаемся. Однако если они прежде всего самки, то мы в их глазах глупцы и простаки, а Старский, само собой, торжествует. Касса достается тому, кто владеет подходящим ключом. Так-то, барон!
– закончил он, рассмеявшись.

– И это говорите вы, пан Вокульский?

– Именно! Часто я спрашиваю себя: не слишком ли мы боготворим женщин, не слишком ли серьезно относимся к ним - серьезней и возвышенней, чем к самим себе?

– Панна Эвелина - исключение!..
– воскликнул барок.

– Не отрицаю, что бывают исключения; однако, как знать, может быть, такой вот Старский открыл общее правило?

– Возможно, но это правило не применимо к панне Эвелине, - запальчиво возразил барон.
– И если я оберегаю ее... вернее - возражаю против близкого знакомства со Старским, хотя она отлично оберегает себя сама, то лишь затем, чтобы подобный человек не осквернил ее чистых мыслей каким-нибудь словом... Но вы, по-видимому, устали... Простите за несвоевременный визит.