Он повернулся, засунул обе руки в карманы и пошел в лес, понурив голову и бормоча что-то под нос.

– Приятный спутник!
– с улыбкой сказала панна Изабелла Вокульскому. Теперь он будет такой до конца лета. Как только Старский заговорил о воздушных шарах, я уже заранее знала, что у пана Юлиана испортится настроение...

"Да будут благословенны эти шары!
– подумал Вокульский.
– Подобный соперник для меня не опасен..."

И он сразу воспылал любовью к Охоцкому.

– Я уверен, что ваш кузен станет знаменитым изобретателем, - сказал он панне Изабелле.
– Кто знает, не откроет ли он новую эру в истории человечества...
– прибавил он, вспомнив о проектах Гейста.

– Вы думаете?
– довольно равнодушно сказала панна Изабелла.
– Возможно. А пока он либо бесцеремонен, что иногда получается довольно мило, либо смертельно скучен, что непростительно даже изобретателям. Когда я смотрю на него, мне вспоминается забавный случай с Ньютоном. Ведь он был великий человек, не так ли? Тем не менее однажды, сидя с какой-то барышней, он взял ее за руку и... поверите ли?
– принялся чистить свою трубку ее мизинцем! Нет, если в этом выражается гениальность, то избави меня бор от гениального мужа!.. Не хотите ли пройтись немного по лесу?

Слова панны Изабеллы падали в душу Вокульского, словно капли сладчайшего бальзама.

"Значит, за Охоцкого, хоть он ей и нравится (кому ж он не нравится?), замуж она не выйдет".

Они шли по узкой дорожке, разделявшей два лесных участка: направо росли дубы и буки, налево - сосны.

Между соснами изредка мелькал то красный лиф пани Вонсовской, то белая накидка панны Эвелины. На одном из перекрестков Вокульский хотел было свернуть в сторону, но панна Изабелла остановила его:

– Нет, нет! Не надо идти туда, мы потеряем из виду нашу компанию, а мне нравится лес, только когда я вижу людей. Вот сейчас он мне понятен... Посмотрите... Правда, та часть похожа на огромный костел? Ряды сосен - это колонны, тут боковой неф, а там главный алтарь... Видите, видите?.. А теперь между ветвей показалось солнце, словно в готическом окне... Как разнообразен здесь пейзаж! Теперь перед нами дамский будуар, а эти маленькие кустики точно пуфы. Даже зеркало есть - осталось от позавчерашнего дождя... А это улица, правда? Немножко кривая, но все же улица... А там торговые ряды, площадь... вы видите все это?

– Вижу, когда вы мне показываете, - улыбнулся Вокульский.
– Но все же нужно обладать очень поэтическим воображением, чтобы уловить это сходство.

– Неужели? А мне всегда казалось, что я - олицетворение прозы.

– Может быть, вы еще не имели случая обнаружить все свои качества, ответил Вокульский и недовольно нахмурился, заметив приближавшуюся к ним панну Фелицию.

– Как, вы не собираете грибов?
– удивилась молодая девушка.
– Чудные рыжики, и такое их множество, что нам не хватит лукошек; придется, наверное, сыпать прямо в бричку. Дать тебе лукошко, Белла?

– Нет, спасибо.

– А вам, сударь?

– Вряд ли я сумею отличить рыжик от мухомора, - ответил Вокульский.

– Вот это мило!
– воскликнула панна Фелиция.
– Не ожидала я от вас такого ответа. Я расскажу бабушке и попрошу, чтобы она запретила нашим кавалерам есть грибы, во всяком случае те, которые я собирала.

Она кивнула им и отошла.

– Феля обиделась на вас, - сказала панна Изабелла.
– Нехорошо... она к вам так расположена.

– Панна Фелиция любит собирать грибы, а я предпочитаю слушать ваши рассказы о лесе.

– Весьма польщена, - ответила панна Изабелла, слегка покраснев.
– Но я уверена, что вам скоро наскучат мои рассказы. По-моему, лес не всегда хорош, иногда он страшен. Не будь здесь людей, я, наверное, не увидела бы ни улиц, ни костелов, ни будуаров. Когда я одна, лес меня пугает. Он перестает быть декорацией и становится чем-то непонятным и грозным. Птичьи голоса звучат дико, словно вдруг кто-то вскрикивает от боли или смеется надо мной, попавшей в это царство чудовищ... Каждое дерево кажется мне тогда живым существом, которое хочет схватить меня и задушить; каждая травка предательски опутывает мне ноги, чтобы уже не выпустить отсюда... А виной всему кузен Юлиан: это он толковал мне, будто природа создана вовсе не для того, чтобы служить человеку... По его теории, все это - живое и живет для себя...

– Он прав, - тихо сказал Вокульский.

– Как, и вы в это верите? Значит, по-вашему, лес не предназначен на пользу людям, а у него есть какие-то свои цели, как и у нас?

– Я бывал в дремучих лесах, где редко ступала нога человека, а между тем растительность там богаче, чем здесь.

– Ах, не говорите! Это умаляет ценность человека и противоречит священному писанию. Ведь бог дал людям землю, чтобы они селились на ней, а растения и животных создал им на пользу.

– Короче говоря, вы полагаете, что природа должна служить людям, а люди - привилегированным, аристократическим классам? Нет, сударыня. И природа и люди живут для себя, а властвовать над ними вправе лишь те, кто сильней других и больше работает. Сила и труд - вот единственные привилегии в этом мире. Нередко поэтому тысячелетние деревья падают под ударами топора выскочек-колонистов, и никакого переворота это в природе не вызывает. Сила и труд, сударыня, а не титул и не происхождение... Панна Изабелла была раздражена.