С той поры не мог мой кузнец места себе найти. Работа из рук валится. Куда ни глянет - все перед глазами вода как стекло, а за ним панна, и слезы текут у нее по щекам. Похудел даже; и так у него сердце щемило, будто кто рвал его раскаленными клещами. Наваждение, понятное дело.

Терпел он, терпел, наконец невмоготу стало, и пошел он к бабке, которая зелья разные варила; дает ей целковый и просит помочь.

– Да что, - говорит бабка, - тут нечем пособить, придется тебе дожидаться святого Яна, а как отвалится камень, полезай в пучину. Вынешь у панны булавку из головы, проснется она, женишься на ней и заживешь таким важным барином, каких еще свет не видывал. Только, смотри, не забудь тогда про меня, что хорошо я тебя надоумила. И еще запомни: когда нападет на тебя страх и оробеешь, осенись крестным знамением и спасайся именем божиим... В том-то все и дело, чтоб не трусить: нечистой силе к смелому не подступиться.

– А скажи, бабуся, - говорит кузнец, - как узнать, что на человека страх напал?

– Вон ты какой?
– говорит бабка.
– Ну, полезай же в пучину, а вернешься - меня не забудь.

Два месяца ходил кузнец к реке, а в последнюю неделю перед святым Яном и вовсе от берега не отходил, все ждал. И дождался. Ровно в полдень отвалился камень; кузнец мой зажал в руке топор и прыгнул в яму.

Что только там (дедушка сказывал) вокруг него делалось, страсть!

Обступили его такие чудища, что иной глянул бы и сразу от страха помер. То нетопыри (дедушка сказывал), страшенные, как псы, знай себе махают над ним своими крылищами; то идет на него жаба большущая, как этот вот камень; то змея обвилась вокруг ног, а как тяпнул он эту змею, завыла она человечьим голосом; и волки на него кидались, до того злые да бешеные, что где брызнет у них пена из пасти, там огонь столбом, насквозь камни прожигает...

И все эти чудища на спину ему скакали, за полы хватали, за рукава, но ни одно не осмелилось ему вред учинить. Видели они, что кузнец не боится, а кто не боится, перед тем нечистая сила отступает, как тень перед человеком. "Пропадать тебе тут, кузнец!" - воют страшилища, а он знай сжимает крепче топор и... извините за выражение, такие слова им в ответ, что при господах нельзя и сказать...

Наконец добрался мой кузнец до золотой кровати, куда уж и чудищам доступа не было, - только стали они вокруг да зубами лязгают. А кузнец увидел у панны в голове золотую булавку да как дернет - и вытащил до половины...

Кровь так и брызнула. Тут панна хватает его руками за полу, да в слезы, да в крик:

– Зачем же ты мне, милый человек, больно делаешь?

Тут-то кузнец и перепугался... Затрясся весь, и руки у него опустились. А чудищам только того и надо было, самый большемордый прыгнул на кузнеца и так его разделал, что кровь хлынула в дыру и обрызгала камни, которые вы своими глазами видели. Только зуб он при этом сломал, хоть и был он со здоровый кулак, - тот самый, что дедушка потом в реке нашел.

С той поры камень завалил окно в подземелье, и найти его нельзя. Речка высохла, а панна осталась в пучине, ни спать, ни проснуться не может. И все плачет она, да так громко, что иной раз пастухи в лугах ее слышат, и будет так плакать во веки веков.

Венгелек замолчал.

Панна Изабелла, опустив голову, чертила концом зонтика какие-то узоры на земле. Вокульский не смел на нее взглянуть.

После долгого молчания он обратился к Венгелеку:

– Интересна твоя история... Но теперь скажи: как ты будешь вырезать надпись?

– Да ведь я не знаю, что надо вырезать.

– Верно.

Вокульский вынул записную книжку, карандаш, написал стихи и подал парню.

– Всего четыре строчки!
– удивился Венгелек.
– Через три дня, ваша милость, готово будет... На этом камне можно, пожалуй, и дюймовые буквы вывести... Ох, забыл я веревочку, надо бы смерить. Пойду-ка попрошу кучеров, может, они мне дадут... Сейчас вернусь...

Венгелек побежал вниз. Панна Изабелла взглянула на Вокульского. Она была бледна и взволнованна.

– Что это за стихи?
– спросила она, протягивая руку.

Вокульский подал ей листок, она вполголоса прочитала:

Все в тот же час, на том же самом месте,

Где мы в одной мечте стремились слиться.

Везде, всегда с тобой я буду вместе,

Ведь там оставил я души частицу.{158}

Последние слова она произнесла шепотом. Губы у нее дрожали, глаза наполнились слезами. Она смяла листок, потом медленно отвернула голову, и листок упал на землю.

Вокульский опустился на колени, чтобы поднять бумажку. При этом он коснулся платья панны Изабеллы и, уже не помня себя, схватил ее за руку...

– Проснешься ли ты, королевна моя?
– сказал он.

– Не знаю... может быть...
– ответила она.

– Ау! Ау!
– закричал снизу Старский.
– Идите же, господа, обед стынет...

Панна Изабелла отерла глаза и поспешила покинуть развалины. Вслед за нею двинулся Вокульский.

– Что это вы так долго там делали?
– с усмешкой спросил Старский, протягивая ей руку, на которую она поспешно оперлась.

– Мы слушали необыкновенную историю, - отвечала она.
– Признаться, я не думала, что в наших краях могут существовать такие легенды, что простые люди умеют так занимательно рассказывать... Что ж вы, кузен, предложите нам на обед? Ах, этот юноша неподражаем! Попросите, чтобы он повторил вам свой рассказ...