Панна Изабелла, заметив, что отцу стало лучше, встала с колен и опять села на диванчик.

– Скажи, папа, какую же роль ты предназначаешь этому господину? холодно спросила она.

– Роль?
– переспросил он, пристально вглядываясь в ее лицо.
– Роль... советчика... друга дома... опекуна... Опекуна над тем капитальцем, который достанется тебе, если...

– О, с этой стороны я уже давно его оценила. Это человек энергичный и преданный нам... Впрочем, все это неважно, - прибавила она, помолчав.
– Что с домом, папа?

– Я ведь сказал. Еврей, гадина, дал девяносто тысяч, так что нам осталось всего тридцать. Но поскольку Вокульский - честная душа!
– будет выплачивать с этой суммы десять тысяч... Тридцать три процента, вообрази!

– Как тридцать три?
– прервала панна Изабелла.
– Десять тысяч - это десять процентов.

– Какое там! Десять от тридцати - значит тридцать три процента. Ведь "процент" значит "pro centum" - сотая доля, понимаешь?

– Не понимаю, - ответила панна Изабелла, тряхнув головой.
– Я понимаю, что десять - это десять; но если на купеческом языке десять называется тридцать три, пусть будет так.

– Вижу, что не поняла. Объяснил бы тебе, да что-то очень уж устал, поспать бы немного...

– Не послать ли за доктором?
– спросила панна Изабелла, вставая.

– Боже упаси!
– воскликнул пан Томаш и замахал руками.
– Только начни водиться с докторами - и сразу отправишься на тот свет...

Панна Изабелла не настаивала; она поцеловала отца в руку и в лоб и, глубоко задумавшись, пошла к себе в будуар.

От тревоги, терзавшей ее все эти дни по поводу торгов, не осталось и следа. Оказывается, у них еще есть десять тысяч рублей в год и тридцать тысяч наличными! Значит, они поедут на Парижскую выставку, потом, может быть, в Швейцарию, а на зиму - опять в Париж. Нет! На зиму они вернутся в Варшаву и снова будут принимать у себя. А если найдется какой-нибудь состоятельный претендент, не старый и не противный (как барон или предводитель... бр-р!), не выскочка и не глупец (впрочем, пусть даже и глупец - в их кругу умен один только Охоцкий, да и тот чудак!)... если найдется такой человек, она наконец решится...

"Ну и хорош же папа со своим Вокульским!
– подумала панна Изабелла, расхаживая взад и вперед по будуару.
– Вокульский - мой опекун!.. Вокульский может быть ценным советчиком, поверенным, наконец распорядителем состояния, но звание моего опекуна может носить только князь, кстати он нам и родня и старый друг нашего семейства..."

Сложив руки на груди, она продолжала ходить взад и вперед по комнате и вдруг призадумалась: почему отец так расчувствовался сегодня по поводу Вокульского? Какой же колдовской силой обладает этот человек, покоривший всех людей ее круга и, наконец, завоевавший последнюю точку опоры - отца!.. Ее отец, пан Томаш Ленцкий, не проронивший ни слезинки со дня смерти матери, сегодня расплакался!..

"Надо все же признать, что у Вокульского доброе сердце, - сказала она себе.
– Росси не остался бы так доволен Варшавой, если бы не чуткость Вокульского. Ну, а моим опекуном ему все равно не бывать, даже в случае несчастия... Состоянием, пожалуйста, пусть управляет, но опекуном!.. Нет, видно, отец уж очень ослаб, если ему приходят на ум подобные комбинации..."

Около шести часов вечера панна Изабелла, сидя в гостиной, услышала в прихожей звонок, а потом раздраженный голос Миколая:

– Говорил я вам - завтра приходите, барин сегодня болен.

– А что делать, если барин, когда у него есть деньги, болеет, а когда здоров, так у него нет денег?
– ответил чей-то голос с легким еврейским акцентом.

В ту же минуту в прихожей зашелестело женское платье, и послышался голос панны Флорентины:

– Тише! Бога ради, тише! Приходите завтра, пан Шпигельман, вы же знаете, что деньги есть...

– Вот потому я и прихожу сегодня уже в третий раз, а то завтра придут другие, и я опять буду дожидаться...

Кровь ударила в голову панне Изабелле. Не совсем сознавая, что делает, она бросилась в прихожую.

– Что это значит?
– обратилась она к панне Флорентине.

Миколай пожал плечами и на цыпочках пошел в кухню.

– Это я, ваша милость... Давид Шпигельман, - ответил низенький человечек с черной бородой и в черных очках.
– Я к графу, у меня к нему маленькое дельце...

– Белла, дорогая...
– начала панна Флорентина, пытаясь увести молодую девушку.

Но панна Изабелла вырвалась и, заметив, что в отцовском кабинете никого нет, велела Шпигельману войти туда.

– Одумайся, Белла, что ты делаешь?
– унимала ее панна Флорентина.

– Я хочу наконец узнать правду, - ответила панна Изабелла.

Она закрыла дверь кабинета, села и, глядя на очки Шпигельмана, спросила:

– Какое у вас дело к отцу?

– Очень извиняюсь, графиня, - ответил тот, кланяясь, - у меня совсем маленькое дело. Я только хочу получить свои деньги.

– Сколько?

– Ну, рублей восемьсот наберется...

– Завтра получите.

– Извиняюсь, графиня, но... я уже полгода каждую неделю слышу, что завтра, и не вижу ни процентов, ни капитала.