Он застегнул пиджак на все пуговицы, приосанился и с письмом в руках пошел к себе на квартиру. На ходу он заметил, что сапоги его слегка поскрипывают, и это его почему-то приободрило.

Вокульский, без сюртука и жилетки, сидел, склонясь над грудой бумаг, и что-то писал.

– Ага!
– сказал он, увидев пана Игнация.
– Ничего, что я тут расположился, как у себя дома?

– Хозяину незачем стесняться!
– криво усмехнулся пан Игнаций.
– Вот письмо... от этих... от Ленцких...

Вокульский взглянул на конверт, торопливо вскрыл его и начал читать... Прочел раз, другой, третий... Жецкий рылся в своем столе; заметив, что друг его уже не читает, а задумчиво сидит, облокотившись на стол, пан Игнаций сухо спросил:

– Ты едешь сегодня с Сузиным в Париж?

– И не думаю.

– Я слышал, это крупное дело... Пятьдесят тысяч рублей...

Вокульский молчал.

– Значит, поедешь завтра или послезавтра? Сузин, кажется, два-три дня может подождать?

– Я еще не знаю, когда поеду.

– Плохо, Стах. Пятьдесят тысяч - это целое состояние; жаль терять... Если узнают, что ты упустил такой случай...

– Скажут, что я рехнулся, - перебил Вокульский.

Он помолчал и вдруг снова заговорил:

– А если у меня есть дела поважнее, чем ехать зарабатывать деньги?

– Политические?
– тихо спросил Жецкий, и глаза его тревожно блеснули, но губы улыбнулись.

Вокульский протянул ему письмо.

– Прочти. И убедись, что есть кое-что получше политики.

Пан Игнаций взял письмо, но не решался читать, пока Вокульский не настоял.

"Венок восхитителен, и я заранее благодарю Вас от имени Росси за этот подарок. С каким неподражаемым изяществом изумруды вкраплены между золотыми листками! Непременно приезжайте к нам завтра обедать, мы должны посоветоваться, как устроить проводы Росси, а также насчет нашей поездки в Париж. Вчера отец сказал, что мы поедем самое позднее через неделю. Разумеется, мы едем вместе. Без Вашего милого общества путешествие потеряло бы для меня половину прелести. Итак, до свидания.

Изабелла Ленцкая."

– Не понимаю, - сказал пан Игнаций, равнодушно бросая письмо на стол. Ради удовольствия путешествовать с панной Ленцкой и даже ради совещаний по поводу подарков для... для ее любимцев не швыряют за окно пятьдесят тысяч... если не больше...

Вокульский встал с дивана и, опершись обеими руками о стол, спросил:

– А если бы мне вздумалось ради нее вышвырнуть за окно все свое состояние... тогда что?

На лбу его вздулись жилы, рубашка на груди ходила ходуном. В глазах вспыхивали и гасли искры, какие Жецкий уже видел у него однажды во время дуэли с бароном.

– Тогда что?
– повторил Вокульский.

– Да ничего, - спокойно ответил Жецкий.
– Мне только пришлось бы признать, что я снова ошибся, - не знаю уж, в который раз...

– В чем?

– На этот раз - в тебе. Я думал, что человек, рискующий жизнью и... добрым именем, чтобы сколотить состояние, имеет в виду какие-то общественные цели...

– Да оставьте же меня наконец в покое с этим вашим обществом!
– крикнул Вокульский, стукнув кулаком по столу.
– Что я сделал для него - известно, но что сделало оно для меня? Только и знает, что требовать от меня жертв, не давая взамен никаких прав! Я хочу наконец чего-нибудь для самого себя. Уши вянут от громких фраз, которые никого ни к чему не обязывают... Собственное счастье - вот в чем теперь мой долг... Я пустил бы себе пулю в лоб, если бы у меня не оставалось ничего, кроме каких-то фантастических обязательств. Тысячи людей бьют баклуши, а один человек должен исполнять по отношению к ним какие-то бесконечные обязательства. Неслыханная нелепость!

– А овации Росси - не жертва?

– Это я делаю не для Росси...

– А чтобы угодить женщине... знаю. Из всех сберегательных касс - это самая ненадежная.

– Ты слишком много себе позволяешь!

– Скажи: позволял. Тебе кажется, будто ты первый изобрел любовь. Я тоже знавал ее... Да, да!.. Несколько лет я был влюблен, как дурак, а тем временем моя Элоиза заводила шашни с другим. Боже! И настрадался же я, наблюдая, как она украдкой переглядывается с другими... Под конец она, не стесняясь, обнималась у меня на глазах... Поверь мне, Стах, я не так наивен, как думают! Я многое видел в жизни и пришел к заключению, что напрасно мы вкладываем столько чуств в игру, называемую любовью.

– Ты говоришь так потому, что не знаешь ее, - мрачно заметил Вокульский.

– Каждая из них исключение, пока не свернет нам шею. Твоей я, правда, не знаю, зато знаю других. Чтобы покорять женщин, нужно обладать изрядной долей наглости и бесстыдства - два качества, которых ты лишен. И вот тебе мой совет: не рискуй слишком многим, потому что тебя все равно обгонят другие, если уже не обогнали. Я с тобой никогда не говорил о подобных вещах, не правда ли? Да и непохоже, чтоб я придерживался такой философии... Но я чуствую, что тебе угрожает опасность, и повторяю: берегись. Не вкладывай сердца в эту подлую игру, иначе его оплюют ради первого попавшегося прохвоста. А в таких случаях, поверь мне, прегадко себя чувствуешь... Желаю тебе никогда не испытывать этого!