– Сын Демуса? Странно.

– Чего ж тут странного, товарищ Забрудский? Демус в одном списке с ним...
– кивнул на Ухналя.
– Бандиты таким не прощают...

При последних словах Ганна недобро посмотрела на председателя сельсовета.

– Об этом тут казать не будем, - остановил его Забрудский.
– Черта тут не малюй, Марчук. Мы посылали тебя поднять настроение у народа, ты же сменил председателя пужливого и бесхребетного. У того бандиты по половням ховались.

– Такого больше не будет, уж я возьмусь, так возьмусь.
– Марчук расстегнул поддевку, снял шапку, сел.

Ганна дожаривала пирожки, повернувшись к нему спиной. К столу не приглашала. Забрудский понял настроение хозяйки, тронул за колено Марчука, сказал:

– В середине дня жди меня в сельраде.

– Добре.
– Марчук встал.

– Потом интересуюсь колхозом. Будет у них кто в правлении?

– Не будет - вызовем, товарищ Забрудский. А можно к Демусу. У него и пообедаем.

Ганна быстро обернулась.

– Та що мы не найдемо обеда для нашего гостя? Чего ему к Демусу? У него така жинка...

– Обедать у Демуса не будем, - сказал Забрудский, выждав, пока Ганна выговорится.
– А в правление его пригласим.

После ухода Марчука Ухналь мрачно сказал:

– Бачите, товарищ Забрудский! Ходю под надзором.

– Надо и их понять, Петро. Они поставлены...

– Знаю, що поставлены. Пошли мы расписываться с Ганной. У меня, кроме вашей бумаги, ничего нема. Закрутил такое Марчук! Кажу ему, снимите трубку, позвоните в райком. Семь дней запрашивал...

Забрудский сказал:

– Я знаю. Через меня проходило. Мы сделали.

– Спасибо.
– Ганна издали поклонилась, обернулась к Ухналю.
– Кажи за фамилию.

– Що?

– Не знаешь, що?

– А-а-а...
– протянул Ухналь и, вяло улыбнувшись, допил рюмку.
– Я ее фамилию взял. Зараз я Шамрай, а був Писаренко.

– Писаренко теж добра фамилия, - испытующе глядя на Ухналя, заметил Забрудский.
– Колы був бы Петлюра аль, того дурнее, Бандера...

– Объясню, - пересиливая себя, продолжал Ухналь, - Петра Писаренка нема. На мене похоронная пишла до дому. Колы заслужу, объявлюсь перед батькой и матерью, якщо живы они. А щоб заслужить...
– Он поглядел на прильнувшую к бедру Забрудского кобуру нагана, сказал с горечью: - Ишь як оно добре, коли зброя!..

– Для чого тоби зараз зброя?
– спросил Забрудский весело.
– Не набрыдла вона тоби?

– В Буках такой закон: винтовку тебе дали - свой. Не дали - под приглядом... Такая капуста, товарищ Забрудский. Осталась у меня зброя: в кузне молоток, на конюшне метелка котяхи заметать...

Ганна недовольно перебила:

– Кислый ты стал.

– Скиснешь, - угрюмо буркнул Ухналь.

– Ничего, все будет добре, - утешил его Забрудский, продолжая наблюдать за ним.
– Могу сообщить приятную весть: сам секретарь райкома Ткаченко приглашает тебя приехать, товарищ Петро Шамрай.

– Ой, лихо! Зачем?
– ахнула Ганна. Куда девались краски, радушная приветливость, неизменная улыбка, придававшая ее лицу особую прелесть.

– Для беседы вызывает, Ганнушка, - тут же успокоил ее Забрудский, не ожидавший, что эта новость так взволнует ее.

– Що, секретарю не с кем побалакать?
– Ухналь насупился, мрачно катал шарик из хлеба по столу, плечи его сразу свисли, и Забрудский увидел, как нервно вздрагивает его нога.

– Ой, какие вы стали подозрительные!
– Забрудский тут же перевел разговор на общие дела, рассказал кое-какие новости по району: где организовались еще артели, какая помощь шла от государства. Он благодушествовал с папироской после сытной снеди. Тело его разморило тепло. В хате пахло дымком, подгоревшими пирожками и мятой, висевшей в снопиках на стенке. Он любовался красивой хозяйкой, ее ловкими движениями, угольком любовался, выпавшим из печки, быстро менявшим свой яркий цвет на пепельный, и струйкой дыма, бегущей от уголька к поддувалу.

Но дело все же есть дело. Не привык Забрудский к покою. Объективную картину положения дел в новом колхозе он сможет нарисовать себе лишь после беседы с Демусом, с членами правления, да и не мешало помотаться по коровникам, конюшням и полям, увидеть все своими глазами. Его интересовали "столбики" - помещичья земля, которую ранее предполагали отдать совхозу, а теперь актом закрепили навечно за колхозом имени Басецкого. Часть "столбиков" запахали под зябь, остальное оставили на весновспашку, решили сеять кукурузу и подсолнух. Ухналь отвык от земледелия и больше ссылался на Ганну, сбросившую свою обычную застенчивость и охотно поддерживавшую мужскую беседу. Уши ее раскраснелись, щеки плотно покрыл смуглый румянец, движения стали порывисты, голос и то изменился, стал строгим и властным. Иногда она даже прикрикивала на мужа, показывала свой характер, и Ухналь, было видно, охотно ей подчинялся. "Прибирает его к рукам хозяюшка, - думал Забрудский с удовлетворением.
– И уж, конечно, дорогой Ухналь, в лес не убежишь. С такой не пропадешь и не заскучаешь. Вот тебе и канареечка! Усадила тебя в клетку, кенарь!"

Желание мужа обязательно обзавестись зброей Ганна категорически отвергла.

– Зачем она тебе, Петро? Не набрыдла в схронах? Ты же осатанел, отупел от той зброи. Тебе приснится кулемет, ты меня будишь: дай квасу, запали серник. Будь у тебя батарея, и то не отобьешься от "эсбистов", коли затрезубят они тебя в список... Хай получают зброю громадяне, молодежь, партийные коммунисты, а ты привыкай к вилам, к граблям, к плугу привыкай, Петечка...

Провожая гостя за калитку, она еще раз подтвердила свою точку зрения.