Ухналь мучительно тряхнул зачесом, строго пообещал:

– Буде ваше, товарищ секретарь.

– Спасибо, - Ганна поясно поклонилась и, пропустив впереди себя мужа, не спеша пошла рядом с Забрудским.

Тот попросил их зайти к нему в кабинет. Ухналь наотрез отказался. Был он сосредоточен, внешне спокоен, хотя в душе все кипело, ему надо многое продумать, во многом разобраться. А больше всего мучил вопрос: задержат его или отпустят? Пока не верилось в счастливый исход. С другими людьми годами встречался Ухналь, другие у них были нравы, и именно те, звериные нравы казались ему нормальными. А здесь, столкнувшись с новыми, пока еще непонятными ему, "лесному человеку", отношениями, растерялся.

– Прошу ко мне, - повторил Забрудский, - подывитесь на мою райкомовскую кимнату...

– Ни, ни, дякую.
– Ухналь решительно отверг приглашение.
– Нам нема колы...

– Нема колы?
– переспросил Забрудский.
– Да, верно, Ганна хотела пройтись по магазинам с моей жинкой. Купить того, другого...

– Ни, - упрямо покачал головой Ухналь.
– Треба до дому, нема нам дила у городи... Ось оправдаемся в сели, тоди и прийдемо до вашого миста...

Решение его было твердо. Забрудский проводил и распорядился, чтобы их отвезли в Буки на попутной машине.

Тертерьян продолжал курить, выпуская дым через ноздри тонкого хрящеватого носа.

– Как ваше мнение?
– спросил его Ткаченко.

– Можно верить ему... сегодня.

– А завтра?

– Трудно предугадать, Павел Иванович. Мы сталкиваемся с разными людьми. Главное сейчас, что в нем пересилит. Все же, как ни верти, а он телохранитель Очерета... Душегуб... Вижу его таким...

– А мы должны видеть вместе с вами, дорогой Тертерьян, видеть в этом самом... Шамрае не только бывшего телохранителя куренного атамана. Он вышел из-под гипноза страха, и мы обязаны не перепугать таких, как он.

– Они в стальном кольце!
– воскликнул Тергерьян.
– Не сегодня-завтра будет дана команда.
– Он сжал кулак, сильно сжал, даже побелели косточки.
– Вот так их...

– Сжимать хорошо. А нужно еще разрывать духовное кольцо этого так называемого "движения". Насколько мне известно, товарищ Тертерьян, чекисты тем и славны, что они умели рвать нити лжи, которыми враг пытался опутывать наших людей...

Минутой позже появился Остапчук, а за ним и все те, кто покорно дожидался своей очереди в приемной.

– Ну, секретарь, что же ты, бандеровцев приймаешь, а свои хлопцы часами стулья просиживают!
– рокотал Остапчук, пребывавший в отличном настроении по случаю возвращения домой из долгой и опасной командировки по глубинкам.

Остапчук принес с собой запахи табака, сена и особые запахи, присущие лесным деревням: хвои, коры и древесного дыма.

– Ну что, не подстрелили тебя из-за куста?
– встречая Остапчука, подшучивал Ткаченко.
– Чайку не хотите ли?

Остапчук даже присел от смеха, и все остальные широко заулыбались, скинув свою мрачность.

– Чего ты регочешь, Остапчук?

– Я ж им казав, - Остапчук вновь захлебнулся от хохота, - як войдете, так Ткаченко вам сразу чайку.

– Ну что тут смешного?

– Як що? Тебя, знаешь, уже не Ткаченко кличуть, а Чаенко... И кто придумал? Твой Дудник, генерал. Ты его только чаем каждый раз и потчуешь...
– Остапчук снова залился смехом, отмахнулся, промокнул платком повлажневшие глаза. Успокоившись, он рассказал о впечатлениях от поездки по району.
– Упала с глаз селян пелена, упала... Раньше слухают, очи в землю, а зараз только и чуешь: обрыдли, мол, нам ваши клятвы, давайте боеприпасы... Ось як! И за курень Очерета очи нам выдирають... Що вы, така батькивщина, а крыс не передушите!

– Душить легче всего, - сказал Ткаченко.
– Нельзя всех. Не все крысы.

– Обманутые?
– зло спросил один из приехавших работников.
– Я ще пулю очеретовскую не повыковыривал...
– Он взялся за шею, подвигал пальцами твердый желвак под кожей.
– Доктора не берутся, кажуть, там артерия...

Помолчали. А потом продолжили разговор о деле. Ткаченко взял себе за правило - принимать всех посетителей вместе, если, конечно, не было каких-то сугубо индивидуальных вопросов. Обычно такой коллективный прием приносил большую пользу. Люди делились опытом в открытую, рассказывали интересное для всех, о чем-то спорили. Так и сегодня, говорили все о том, как лучше строить и налаживать жизнь... Народ в селах соскучился по труду, доброй работе, молодежь стремится на учебу, и, что самое небывалое, просят приехать лекторов, актеров, началась жадная подписка на газеты.

Ткаченко стоял у окошка, вслушиваясь в равномерный гул главной улицы: скрип телег и мерзлый перестук колес, гудки машин, недалекий пересвист мальчишек, идущих из школы домой. Улица изменилась к зиме, словно расширилась: яворы отряхнули шумливую одежду листвы; прикочевали к городскому теплу воробьи, усыпавшие гирляндами щупленьких комочков ежистые, растопыренные прутья ветвей; весело играли под солнцем вертуны; стекала слеза растопленного инея по черепице.

– Чайку не хотите ли, хлопцы?
– спросил было Ткаченко и тут же замахал руками, чтобы потушить грянувший хохот.
– Чи с ума посходили? Чего ты заливаешься, Остапчук?