– Здравствуйте, хозяюшка!
– Забрудский вошел в горницу, снял шапку, осмотрелся. Плита была недавно растоплена. Дрова еще не успели разгореться, и через кружки просачивался дым. На столе, возле раскатанного теста, лежала скалка и стояла глиняная макитра.

– Надумала пирожки с картоплею, - сказала Ганна.
– Замесила тесто, чую, хтось иде, злякалась...
– Она запнулась, присела на лавку, подождала, пока гость снимет ватник.
– Вы его на той гачок! Помочь не можу, руки в муке. Дывлюсь в окно, очам не верю, вы...

– Прошу извинения, негаданно, - сказал Забрудский, присев возле плиты, - где же ваш?

– Спит.

– Доси спит? Так вин царство небесное проспит, Ганна!

– На дежурстве був, в конюшне. Всю ночь очей не сомкнув. Коней свели разных, нияк не звыкнут, кусаются, задки бьют... А потим Петро и на ремонте, в кузне, и коваль, и конюх... Я зараз его...
– Ганна пошла в светелку, откуда послышались ее прерывистый шепот, сонный голос Ухналя, покашливание, и через несколько минут он вышел к гостю с растрепанными волосами, в нательной рубахе и в калошах на босу ногу.

– В сельраде булы?
– спросил, обрадовавшись гостю, Ухналь.

– Да там ще никого нема.

– Прислали нового голову сельрады, товарища Марчука, - сказала Ганна.
– Строгий... вин такий...

– Що ты, строгий, строгий, - остановил ее Ухналь.
– С нашим народом иначе нельзя. Ось коли буде несправедливый, друге дило...

Ганна неодобрительно восприняла его замечание, сказала:

– Иди одягнись, Петро. Що ты як... бандит.

– Так кто я? Бандит и есть.

Вскоре он появился приодетый, в сапогах, с начесанным на кривой глаз чубчиком.

– А зараз принеси горилки, огирки и квашеной капусты. Куды ж ты пишов? Возьми макитерку.

Ганна выдворила мужа из комнаты, чтобы в его отсутствие рассказать о том, как трудно тому, и все из-за недоверия; и активисты и сам председатель Марчук приглядываются, допытываются, милиционер вызывал дважды, заставлял заполнять анкету... А со стороны бандеровцев были тайные угрозы.

– Лист був?
– спросил Забрудский.

– Ни, листа не було... Ночью вскидывается на мышиный писк, а по улице идет - того гляди шею скрутит: оглядывается. Вы его про це не пытайте. Вин и так потеряв сердце...
– И, увидев возвращающегося мужа, переменила не только тему, но и тон.
– Зараз поснидаем, горилочки ради такого дня. Вы же, товарищ Забрудский, зробили нам свято, - напевно говорила Ганна, накрывая на стол с привычной легкостью гостеприимной хозяйки и с милыми приговорками, на которые так тароваты украинские женщины.

За завтраком Ухналь подтвердил то, о чем в его отсутствие говорила Ганна. Но в отличие от жены он старался оправдать это недоверчивое отношение к себе: понимал, что иначе и быть не могло, вину его могли загладить добрые дела да время. Одно беспокоило: дадут ли ему время для добрых дел его бывшие соратники? Мстить они умели. Ухналь это хорошо знал.

– Рядом село горело, десять хат спалили. Бачу - поверки Бугая. Наскочит, нечем встретить. Хожу без зброи, товарищ Забрудский, ну, як без штанив.

На втором часе застольной беседы, когда хозяин с гостем очищали третью сковородку шипевших в масле пирожков, в хату без стука ввалились три человека. Один из них - ростом под потолок, черноволосый, с сутулой узкой спиной, в легкой поддевке, руки неспроста засунуты в карманы, отороченные мехом, - был Марчук. Двое других, державшихся позади председателя сельсовета, Забрудскому не были знакомы. Один, в шинели и треухе, моложавый и круглолицый, имел винтовку, другой, с бородкой и цыганским лицом, был вооружен двустволкой, а под расстегнутой свиткой виднелся туго набитый поясной патронташ.

Марчук, увидев Забрудского, вытащил руки из карманов, заулыбался, даже крякнул с нескрываемой радостью.

– Товарищ Забрудский! Перелякали нас! Ай-ай-ай, товарищ Забрудский...

– Марчук, Марчук!
– Забрудский с укором покачал головой.
– Давно стал таким лякливым?

Оправдываясь, Марчук пожимал плечами, ссылался на пришедших с ним активистов, которые могут подтвердить, как прибежал к нему не кто иной, а старший сынок Демуса с сообщением, что видел подозрительного человека, пришедшего к Ухналю.