– У вас пистолет "те-те"?
– неожиданно для самого себя спросил Ткаченко.

– Да!
– Любомудров резко повернулся, и впервые улыбка обнажила слишком ровные и белые зубы на верхней, явно протезированной челюсти. Да! "Те-те"!
– Он погладил кобуру ухоженными пальцами, отдернул руку, сжал кулак и резко сказал: - Понимаете? Где это видано, чтобы, посылая человека в командировку в мирные дни, его снабжали оружием? Ведь в нашей стране даже военные теперь уже не носят пистолетов.

– Хорошо.
– Ткаченко потер переносицу, усмехнулся: - Вы натолкнули меня на одну мысль, назовем ее аргументом, что ли... Почему же вы, выезжая к нам, находите все же удобным навесить пистолет, а вот когда мы просим оружия, вы, мягко сказать, мнетесь...

Любомудров присел в кресло и, не глядя на Ткаченко, глухо спросил:

– Разве вы не имеете оружия?

– Лично я обеспечен им вполне достаточно, а вот население...

– Население? Вы хотите его вооружить?

– Не всех. Только надежных, активистов... Насколько я понял, вы хотели бы узнать наши соображения на этот счет.

Ткаченко продолжал говорить с убеждением, волнуясь, с трудом сдерживая себя от резкостей, которые могли бы только навредить.

– К народу обращается буржуазия, мелкая, крупная, явная ила камуфлированная, это не имеет значения. Ее агенты апеллируют к "народным низам", кричат им об их общем "отечестве". Собственное дело свое буржуазия выдает за дело общенародное, затушевывает классовое содержание...

Любомудров поморщился, потянулся к пепельнице и, склонив голову набок, медленно погасил папиросу, небрежно вслушиваясь в горячие слова секретаря райкома. Весь его вид, равнодушно-спокойный, как бы говорил: зачем ты мне читаешь элементарную политграмоту, кого вздумал просвещать? Но голос прозвучал успокоительно-ласково:

– Все это так, Павел Иванович. Мы не расходимся с вами в убеждениях.

– Но чтобы вырвать у бандеровских верхов возможность вербовать себе армию из соотечественников, - упрямо продолжал Ткаченко, - нельзя проводить репрессии, вызывая недовольство народа...

Упрек больно задел представителя, лицо его стало строже, по губам скользнула мимолетная улыбка, рот отвердел.

– Ну, ну...
– процедил он, многозначительно вздохнув, и переменил позу. Теперь он сидел, выпрямившись в низком кресле.

– Репрессии задержат обманутых в руках ловких и циничных вербовщиков, умеющих использовать все наши ошибки. Сейчас выходят на амнистию, начни мы репрессии - выходы прекратятся.

Любомудров жестко заметил:

– Вы, к сожалению, рисуете создавшееся положение одной черной краской. Объективная статистика позволяет нам сделать вывод, что рабочий класс западных областей Украины не послушал вербовщиков. У него есть свое собственное испытанное знамя пролетариата, и ему незачем становиться под знамя буржуазии...

Закончив, Любомудров более мягко взглянул на Ткаченко, как бы ободряя его своим взглядом.

– Мы работаем в крестьянских районах, - сказал Ткаченко.
– А крестьянство находится под двойным давлением, особенно в труднодоступных местах, где орудуют оуновское вооруженное подполье и кулаки. Долго оторванные от Украины, эти крестьяне не нашли еще своего места в экономической жизни страны. Мы стараемся посылать туда земледельческие машины, создавать артели, семена послали, кое-какие товары, что сумели наскрести, убеждаем лучших из молодежи ехать учиться в город...

– Что хорошо, то хорошо. Никто не возражает!

– Да, но если мы сейчас огулом начнем карать, вся работа пойдет прахом, товарищ Любомудров.

– М-да, - протянул Любомудров и подошел к окну.

В это время с крыши соседнего дома поднялась стая голубей, и они, понукаемые свистом, нехотя набирали высоту. Только одна пара вертунов чувствовала себя хорошо в холодном воздухе. Отделившись от стаи, они весело кувыркались, - возможно, это были молодые голуби, влюбленные, но, глядя на них, становилось легче на душе. И Ткаченко залюбовался ими. Искоса взглянув на гостя, он увидел и на его лице радость, явную отрешенность от только что разбираемых дел. Заметив взгляд Ткаченко, тот подмигнул ему.

– Беззаботность, вот что дает им радость...

– И голубиный характер.

Любомудров коротенько посмеялся:

– Вы думаете, я коршун?

– Я этого не думаю...

– Я предпочитаю быть якобинцем...

– Якобинской натуре свойствен экстремизм, товарищ Любомудров.

– Во всяком случае, даже это лучше маниловщины...
– Он взял начинавшего вновь распаляться Ткаченко под руку, прошелся с ним по комнате, сказал: - В столкновении разных точек зрения рождается истина. Конечно, применить репрессии легче, чем заниматься воспитанием масс. Но заниматься воспитанием нужно последовательно, умело, не щадя сил, времени, здоровья... Хватит ли у вас всего этого, Павел Иванович?