– Вы знали для чего?
– тихо спросил я, невольно отведя глаза.

– Знал.

– Как же вы? Ермак так хорошо к вам относился! Все мечтал, что вы будете с ним работать на морзаводе.

– Хорошо откосился... Я ж... не человек! А он - как к человеку.

А он действительно был болен, тяжело. Он встал, чтобы подложить под хлопавшую дверь чурку, и пошатнулся. Чуть не упал.

– Он... знает, Ермак-то?
– вдруг спросил дядя Вася.

– Да, он догадался, кто его посадил. А следователю не говорит. Ждет, когда вы сами...

– Ждет?

Мы долго молчали. Странное ощущение, будто я во сне, что сейчас начнется страшное, пронизало меня. Вдруг я понял, куда ушел Костик. Он же приведет Великолепного или кого-нибудь из их компании. Они могли не доверять Клоуну, зная его слабость к Ермаку.

– Я уже не гожусь никуда,- проговорил дядя Вася.- Ни в дело, ни работать. Если бы не Жора, умерли бы мы с матерью с голода. Пенсии ведь мне не дадут. Не заработал. На трудный день ничего у меня не отложено. Не из чего было и откладывать. На мою долю много не приходилось. Больше на стреме стоял.

Я задумался. Почему мне, неопытному юнцу, с самого начала было очевидно, как все произошло. Я только не предполагал, что произошло это через Клоуна.

– Ермак никогда не оставит вас!
– убежденно сказал я.- И я буду помогать по мере возможности... Может, сумеем выхлопотать вам пенсию? Но вы должны рассказать все как было.

– Там?

– Ну да... Мне же не поверят без вас.

– Жорка меня порешит... Предупреждение от него было. Сильно он зол на Ермака. Поперек дороги ему стал.

– Да. Поперек дороги. Дядя Вася, что же делать? Как спасти Ермака? Помогите его спасти.

Дядя Вася задумался. Я смотрел в окно. Хоть бы не нагрянул кто-нибудь, не помешал... Я чувствовал: близится решающая минута. Но только ребятишки одни играли во дворе, да женщина стирала в корыте у своих дверей.

Дядя Вася поднял голову и как-то отрешенно посмотрел на меня. Лицо его изменилось. Так меняется лицо после смерти - стало строже и красивее.

– Ладно, - сказал он.
– Поможете матери... в случае чего. У нее есть пенсия. Сорок рублей.

Он тяжело поднялся с кровати и мелкими шажками прошел в темный угол к ветхому шкафу со стеклами - горке. Долго возился там. Когда он повернулся, в его руках был запечатанный конверт. Он. поманил меня пальцем. Я подошел.

– На, Санди, спрячь подальше, чтобы не отняли.

Красными, как у кролика, глазами он наблюдал, как я прятал конверт.

– На конверте написано: "Начальнику угрозыска Бурлакову Ефиму Ивановичу". Ему и передай. Он был добр ко мне. Это он устроил меня тогда на морзавод. Передавай привет от Василия Ивановича Скоморохова. Он знает. Такое мое настоящее фамилие. Да, на конверте написано: "После моей смерти". Ты это зачеркни. Я бы мог прожить еще лет десять... Ермак бы полностью отсидел. Негоже это. Ермаку скажи, что я с а м... написал. Только не мог сразу решиться отдать. Может, так и не решился бы, кабы он тебя не прислал. Значит, ждет...

– Спасибо. До свидания, Василий Иванович!

– Прощай, Санди. Иди!

Я крепко пожал ему руку и ушел какой-то смущенный. Почему-то я даже радости не мог испытывать в этот час. На улице меня ждал встревоженный Олежка.

– Скорее, Санди, бежим за угол!
– Он схватил меня за руку и потянул за собой.

Я понял, что дорога каждая минута, и не брыкался. Он затащил меняв какой-то переулок. И вовремя: в конце улицы показались хулиганы из шайки Великолепного.

– Скорее, скорее!
– торопил Олежка.

Мы прошли через овраг, застроенный серенькими домишками. Там проходил трамвай. Мы вскочили в первый попавшийся вагон.

– Как мне увидеть товарища Бурлакова?
– спросил я пожилую секретаршу в роговых очках.

– Проходите. Он у себя.

Товарищ Бурлаков сосредоточенно рассматривал какие-то снимки на пленке и курил. В пепельнице горкой вздымалась груда окурков. Он не сразу поднял голову. Но, когда поднял, я сразу узнал инспектора. Он нисколько не изменился с того дня, когда приходил в интернат для слепых, - такой же рыжий, кареглазый, веселый и доступный.

– Это вы?
– изумился я.

– Наверно, я! А ты, собственно, кто? Лицо знакомое.

– Санди Дружников. Помните, вы угощали троих ребят шоколадом? Ату, Ермака и меня. На Приморском бульваре.

– А-а! Санди, который делает корабли! Прекрасные корабли. Сколько раз я любовался ими в витрине Дворца пионеров.

– Я уже давно настоящие делаю. Вот скоро сойдет со стапеля. Как я рад, что это вы! Вот удача Ефим Иванович...

И вдруг неожиданно для самого себя я всхлипнул. Это было отвратное зрелище: высокий, широкоплечий парень восемнадцати лет плакал, как девчонка.