– Какой туман! Как на Каспии,- бросил он мне.- Идем при помощи радара. Давление падает.

Когда я, послонявшись по палубе, заглянул на капитанский мостик, капитан нервно жевал папиросу, а Шалый застыл у радара. Светящаяся стрелка стремительно двигалась по циферблату. На палубе все встречные казались привидениями, едва темнея сквозь туман. Но видимо, это многих веселило: толкотня, смех, говор, морские песни. На палубе собрались все свободные от вахты. Кто-то играл на аккордеоне. Какая-то пара танцевала в тумане.

– Санди, иди к нам!
– позвали меня, каким-то образом узнав в этой чертовой мгле.

Я помахал рукой, сделав вид, что тороплюсь по делу.

Снова дали гудок. Каждые десять минут непрестанно били в рынду. И от ударов в судовой колокол на сердце становилось еще тревожнее.

Я пошел искать дедушку и нашел его весело беседующим в кают-компании. Там собралось несколько ученых, среди них Мальшет и Лиза.

Я подсел к ним поближе. В кают-компании было светло и уютно; все мне приветливо улыбались; Мальшет подвинулся, чтоб мне было удобнее сесть. У меня как-то потеплело на сердце, и тоска стала не такой мучительной. Я подумал о том, как я привык ко всем этим людям, полюбил их. Какое великое дело - товарищество, друзья. И что нигде оно так не проявляется, как на кораблях, в дальнем плавании или на зимовке, когда люди оторваны от отчизны, от родных. Как будет жаль расставаться: ними, быть может, навсегда! А расставаться придется... Во мне нуждались.

Я посмотрел на деда. Никогда я не видел его дома таким оживленным, помолодевшим, добрым. Экспедиция показала мне совсем другого человека. А я то думал, что знал его.

Так мне не хотелось расстраивать дедушку... Он очень любил невестку больше сына, и письмо нанесет ему такой же удар, как и мне. Может, больше. Он был стар. Мог бы идти о отставку, но третий год плавал в Атлантике, не боялся никаких штормов и работал наравне с молодыми, Очень я его уважал и любил. Редко мы с ним бывали вместе, даже здесь, на одном корабле. Он всегда занят. И может, чуточку суховат. А может, просто бабушка приучила меня с детства бояться заходить к нему в кабинет.

– Ты чем-то расстроен, Санди?
– ласково спросила Лиза. Она очень ко мне хорошо относится. Говорит, что я ей напоминаю ее младшего брата. И на этот раз сказала:

– Вы знаете, Николай Иванович, Санди чем то очень похож на моего брата Яшу. Янька уже член Союза писателей, женат, много пережил, а все такой же. Не меняется.

– Нисколько не похож,- даже с досадой возразил Мальшет.- То, что ты принимаешь за сходство,- просто общая для современной молодежи инфантильность. Их до седых волос воспитывают, учат, вдалбливают, как думать, что думать, водят на помочах, вот они и похожи друг на друга.

– Не понимаю, Филипп!
– рассердилась Лиза. Светло-серые (очень светлые!) глаза ее потемнели с досады. Они часто спорили.

Мальшет стал подробно развивать свою мысль. Молодежь надо ставить на руководящие посты. Она не склонна к бюрократизму, догматике, схоластике, она смела и отважна...

– Если она смела, то пусть смело борется со злом во всех его видах и проявлениях,- усмехнулся дед,- а не предоставляет это делать отцам и дедам. С грустью я не раз наблюдал, как молодой человек брюзжит исподтишка, а открыто чуть ли не заискивает перед теми самыми бюрократами и догматиками, которых должен был бы обличать. Вы не находите, Филипп Михайлович?

– Нет!
– отрезал Мальшет.

Затеялся спор, вмешались остальные. Дед замолчал, посмеиваясь. Я тихонько позвал его.

В своей каюте он снял пиджак, аккуратно повесил его в шкаф и сел в пуловере у письменного стола, как всегда прямо, будто позвоночник у него не сгибался.

– Что-нибудь случилось у тебя, Санди?
– добродушно осведомился он.

Я молча протянул ему Лялькино письмо. Сначала он удивился, но начал читать и прочел до конца. Лицо его вытянулось и посерело.

– Сукин сын!
– вырвалось у него.- Этого я давно боялся...

– Разве они жили так плохо?
– грустно спросил я.- Какой же я ненаблюдательный. Ничего не замечал.

– Ну... не изменяли, не бранились на весь дом, не жаловались друг на друга каждому встречному и поперечному. Соседи осудят ее. Ведь он не пьет, не гуляет, не дерется. Даже не курит теперь.

– Я не зал, что так плохи дела,- тихо уронил я.

Мы долго подавленно молчали. За раскрытым иллюминатором шумели в тумане невидимые волны. И все бил судовой колокол.

– Сколько сразу несчастий...- проговорил я.- И Ата вот слепнет. У тебя нет папирос?

– Есть.

Дедушка достал из стола гаванские, и мы закурили.

– Я все забываю, Санди, что ты уже взрослый мужчина,- сказал дед растерянно.- Ты любишь эту девушку? Ату?

– Да.

– Может, тебе просто кажется, Санди?

– Нет. Я ее действительно люблю. Уже несколько лет... Еще мальчишкой... Но я не знал, насколько она мне дорога. Думал, ну, люблю, и все. А я ее по-настоящему, на всю жизнь люблю.