Эти большие, ладные, стройные красавцы-корабли, со скрипом покачивающиеся на волнах прибоя, с убранными парусами, все еще мокрыми после недавнего ливня, с бортами, ощетинившимися стволами пушек, были созданы для скорости, и они казались мне одушевленными существами. Мне на память пришли воспоминания о том далеком времени, когда мы с Янсом пробрались на борт пиратского судна Джонатана Делва и заклепали пушки, пока его корабль стоял на якоре в порту Джеймстауна.

Причал и близлежащий участок берега, куда многие корабли выгружали свой товар, были заставлены бочками и завалены грудами тюков, по большей части укрытых от дождя запасным парусом или брезентом. Между ними расхаживали люди, которые работали, продавали, покупали, пили. Время от времени я останавливался, чтобы прислушаться к их праздным разговорам, и будучи способным к языкам, я слышал знакомые слова, произносимые на разных языках. Когда был еще жив мой отец, в нашем поселении у Гремучего ручья жили люди, перебравшиеся туда с разных концов света. Саким мог разговаривать, наверное, на всех языках, мой отец тоже знал их несколько, так же как и моя мать, которую прежде часто брал с собой ее отец, чей корабль ходил в плавание к берегам Индии, к Малабарскому берегу, по Красному морю и к далекому побережью Катая 1). Мне были известны значения многих слов, я неплохо знал несколько языков, и хотя на многих языках я не говорил, но тем не менее, понимал значение сказанного.

Далеко не всем было дано судьбой наслаждаться богатством и радоваться жизни. Я обратил внимание на многочисленных калек, людей, лишившихся ног или рук, людей с повязками на глазу, с оторваными пальцами, с лицами, изуродованными шрамами. Это были издержки пиратского промысла, те, кто не угодил на дно морское на корм рыбам, кому не выпало ходить по доске 2) или быть повешенными на нок-рее, но которые оказалсись изувеченными настолько, что большинству из них уже было не суждено никогда снова выйти в море, хотя многим калекам, тем из них, кто считался, например, неплохим канониром или еще кем-нибудь в этом роде, это удавалось. Говорили, что подчас хороший канонир ценился на вес золота.

1) Катай - древнее название Китая.

2) Пираты заставляли пленников идти с завязанными глазами по доске, положенной на борт судна, до тех пор, пока те не падали в море.

Я остановился перед одним из таких моряков, который сидел на швартовой тумбе, глядя на корабли.

– Вечер добрый, - сказал я.

Мой собеседник был дюжим, загорелым человеком лет сорока с небольшим, казавшимся крепким, как дубовый свиль, но был лишен одной ноги и руки. У него были безжизненные голубые глаза, встречаться с ним взглядом без содрогания было невозможно, и я поверил ему, хотя у него и была всего одна рука.

– Поживем-увидим, - хмуро ответствовал он.
– Я сегодня еще не видел дна своего стакана.

– Если у тебя есть новости об "Абигейл", - сказал я, - то, возможно, ты увидишь его даже несколько раз.

– Как? "Абигейл", говоришь? Я не знаю, кто ты такой и чем занимаешься, да и внешность твоя мне ни о чем не говорит, но я бы сказал, что умный человек никогда не станет связываться с "Абигейл". У них в команде крутые ребята.

– Я это знаю, - сказал я, - и они мои друззья. Они должны вернуться в порт, а мне необходимо узнать, когда именно, потому что я ухожу в море вместе с ними.

– Уходищь в море? Эх, как звучит! Однажды я дал себе клятву, что больше никогда в жизни не выйду в море, но теперь просто не нахожу себе места, и был бы готов глаз отдать за то, чтобы оказаться сейчас на борту хорошего корабля, и чтобы на горизонте обязательно показалось бы судно с богатой добычей. Но для меня там нет места.
– Он помахал обрубком, оставшимся от руки.
– Вот, гляди! Одиннадцать лет в море, и все это время удавалось отделываться лишь одной-двумя царапинами, а потом одно-единственное ядро из дальнобойной пушки, разлетающиеся во все стороны деревянные обломки, и я разорван в клочья.

– Хорошо, что еще в живых остался, - ответил я.
– Далеко не всем так везет.

– А вот это уже, как посмотреть.
– Он снова взглянул на воду, а затем презрительно плюнул в нее.
– Я гордый человек, я своим горбом зарабатывал себе на жизнь и хорошо при этом дрался, чертовски хорошо. А теперь все это в прошлом. Остается лишь сидеть тут и дожидаться смерти.

– Вздор!
– раздраженно сказал я.
– У тебя есть одна рука, два глаза, и судя по всему, соображаешь ты неплохо. Такой человек должен подыскать себе что-нибудь подходящее, то, что он хорошо умеет, с чем сможет справиться. А если ты ставишь на себе крест, то ты просто слабак.

Он сверкнул глазами и насупился.

– Тебе легко рассуждать. Сам-то ты целехонек-здоровехонек.

– Да, легко, - согласился я - но, доведись мне оказаться на твоем месте, я бы ни за что не опустил руки.

Я достал из кармана золотую монету и показал ее ему.

– Если я дам тебе шиллинг, - сказал я, - ты изведешь его на выпивку, но вот на это ты можешь прожить целый месяц, если, конечно, не пропьешь и эти деньги. У тебя будет время на то, чтобы оглянуться вокруг и вспомнить о том, что голова тебе дана не только для того, чтобы вешать в уши золотые серьги.

– Скажи, кого я должен убить?
– спросил он, глядя на монету.

– Мне нужно, чтобы ты дождался прибытия "Абигейл", а также держал меня в курсе всех новостей, имеющих к ней какое-либо отношение. Как только она войдет в гавань, дай знать об этом Августу Джейну. А уж он все как есть передаст мне. Меня зовут Кин Сакетт...

– Сакетт? Надо же! Это имя мне знакомо! Помнится знавал я одного чертовски крутого парня, который носил то же имя. Давно это было... Видел, как он однажды посреди улицы набил морду нашему шкиперу. Здорово он ему тогда врезал, приятно было посмотреть. Его звали Барнабас Сакетт.