Еще несколько секунд тишины и потом:

– Он пришел ко мне сегодня рано утром и попросил помочь ему продать его фортепиано. Он сказал, что больше не собирается играть. Никогда. Он так же сказал, что не будет больше заниматься с Эриком.

Я не знаю что сказать.

– Умоляю вас, удержите его от этого шага. Хотя бы до приезда Эрика! Он должен приехать завтра, но он задержится здесь всего на несколько часов и почти сразу улетит в Гамбург и прилетит после-после-послезавтра…

– Да, разумеется. Но вы…?

– Я не уверен в том, что понимаю, что произошло между ними…

– Жаль. Но я постараюсь. Передайте Эрику, чтобы позвонил мне, как только приедет.

Мне – это Николя Шонсье.

– Да. Обязательно.

– До свидания.

– До свидания. Спасибо что позвонили.

– Не за что.

Короткие гудки. Как жестоко. Кажется, Николя Шонсье был зол. На меня или на Эрика, я так и не понял.

Лоренс, который больше не играет на фортепиано? Когда это прекрасное утро превратилось в липкий кошмар?

Вина. Слово тяжелое как свинец. Быстрое и беспощадное как пуля.

Виновен.

Виноват.

Если бы я только не приехал. Он бы играл до сих пор. О…

Хватаюсь за голову. Курить. Спокойно курить. Пить кофе.

Бездействовать.

Что я могу сделать? Эрик из одного с ним времени. Из того же времени что и Луи.

Из 'когда-то давно', когда все было по-другому. Я из 'теперь'. Я могу понять Эрика без понимания. Может быть даже Лоренса. Но связь между ними… их отношения… увы, но нет. Поэтому я не могу понять, что же было разрушено.

Но я чувствую эту вину. Пронзительную и пронзающую.

Я не должен был приезжать без предупреждения. Не должен был. Никогда. Это была дурацкая идея.

Тяжело вздыхаю.

Что толку плакать у разбитого корыта?

Kapitel 21.

Я сидел напротив Него. Напротив фортепиано. Я знал, что его скоро продадут. Я попросил Мсье Шонсье помочь мне.

Я сидел, глядя на закрытую крышку, и слышал музыку. Как будто все звуки, которые я когда-либо извлекал из этого нежного инструмента хранились в воздухе, и теперь они лились на меня непонятным громом настраивающегося оркестра. Бах, Шопен, Брамс, Моцарт, Шуберт… Будто там, под закрытой крышкой, клавиши нажимались сами собой, играя несколько мелодий одновременно в восемь невидимых рук.

Я спрятал лицо в руках. Я не мог больше это выносить. Эту огромную силу, это давление, эту жалостливую мольбу, этот зов вернуться.

Я не вернусь.

Я не могу.

Я просто бессильно плачу и слезу капают на ковер, просачиваясь сквозь пальцы. Я слабый. Я хочу защиты. Но мне ее никто не дает. И не даст. Я знаю. Мне страшно.

И я устал. Устал болеть, грустить и бояться. Я хочу покоя. Я так устал.

Иногда мне кажется, что без музыки я совершенно пуст. Пуст и глух изнутри. С другой стороны, когда я играю, я так же пуст. Поэтому ничто уже не имеет значения.

Я должен продать фортепиано. Я не хочу больше играть. Я больше не могу.

Возможно, в этом виноват Мсье Розетт. Возможно, все было предопределено с самого начала тем, что у меня просто нет таланта. У меня просто ничего нет…

Я уже не могу прикоснуться к своему пианино. Оно знает, что я больше не буду на нем играть… вообще не буду играть…

Это ужасно и в тоже время легко.

Уже сколько дней я сижу перед моим обреченным фортепиано и жду. Жду, когда его увезут. Как будто сижу у постели больного, который вот-вот должен умереть.

Звонит телефон. Я вздрагиваю. Неужели…?

– Ало?

– Здравствуй, Лоренс…

Слезы застилают мне глаза, и я поспешно кладу трубку.

– Я не хочу слушать вас, Мсье Розетт…

Снова закрываю лицо руками.

Я бы хотел исчезнуть. Просто запереться в этой комнате и никуда не выходить и ни с кем не разговаривать. Запереть себя в бесконечном покое одиночества. Когда я один мне не надо никем быть, не надо ничего уметь… Не надо ничего бояться. Не надо ничего.

Но, наверное, это было бы бегством.

Хотя какая мне разница.

Я сижу почти неподвижно и, мне кажется, я сошел с ума. Это столь многое объясняет!… Да. Заберите меня в приют для душевно больных! Ибо я болен душою.

Я найду там покой. И, быть может, боль мою действительно вылечат. Я буду рад с ней расстаться.

Так я сижу, час за часом, день за днем перед закрытым фортепиано и слушаю отголоски музыки. Это похоже на звон в ушах, когда оркестр уже отыграл.

Я поднимаю глаза и снова смотрю на фортепиано. Глупо, но в этой тонко отделанной громаде заключена моя жизнь. Моя цель. Все, что когда-либо случалось со мной. Я смотрю, смотрю, смотрю, смотрю… бесконечно. И как будто это уже закончилось… и в тоже время… я не могу это отпустить.