Шрифт:
– Хм. Где-то ты, безусловно, прав. Ладно, твоя музыка она просто…
Сплендиферальна.
– О… Получить сей комплимент от вас, Мсье Франс…
– Когда ты говоришь с этими французскими интонациями, у меня начинают чесаться руки…
– Чесотка?
– Сомневаюсь. Скорее желание обнять кого-то с летальным исходом.
– Дай угадаю. Монсерат Кобалье?
– Боюсь, ты промахнулся. Голос будет послабее. Звать Эрик.
– Клэптон?
– Что с тобой сегодня, августейший мой? Ты ошибся второй раз подряд. Голосом еще слабее.
– Совсем слабо?
– Никакого голоса.
– Ты?
– Ты.
– Ладно, признаюсь. Да, я конечно не Монсерат Кобалье, но зачем же так? Я понимаю, что это твой способ выражать тоску по мне…
– Ну тебя.
– Разумеется. Меня еще и ну.
– Сыграй мне еще.
Kapitel 11.
Я редко навещаю Николя. Но я искренне люблю его и его детей. Нет, конечно же, это не его родные дети. Но никак иначе не назовешь.
Они его ученики и он их учитель. Пускай всего на час в день. Но это прекрасно.
Мне нравится слушать, как дети играют все лучше и лучше. Как звуки, которые они извлекают, растут и становятся сильнее и сильнее. И как Николя поливает эти нежные ростки своей заботой и любовью.
Он прекрасный учитель и прирожденный педагог. Бывают такие люди, которые с рождения умеют объяснить, ободрить и помочь. Как я жалею, что он не был моим учителем, когда когда-то давно я сражался с нотами и неподражаемыми октавами Баха и Бетховена, которые безжалостно и безразлично сыпались на меня от моей строгой преподавательницы.
Я люблю посидеть в уголке просторной студии моего замечательного друга и послушать его занятия. И поболтать с ним после. В этом мире не хватает святой простоты. Если бы, если бы все было просто как Николя Шонсье!
Мой маленький секрет, мой прекрасный воздыхатель Шопена напомнил мне о не менее прекрасном Николя. Однако я не мог забыть слезы на глазах этого мальчика. Такие прозрачные, наполненные мукой и чистотой. Я подумал тогда, что ему следует учиться у Николя. И я пришел снова послушать его детей и его приятный негромкий голос. О, если только Николя не изменился, я за руку приведу Плачущего Принца к нему! За руку – только так!
Но Принц опережает меня. Я услышал неподражаемого Шопена еще до того как открыл дверь. Я мог отдать голову на отсечение, что этот этюд играют холеные дрессированные пальцы, в то время как печальные глаза цвета нежной сирени едва сдерживают слезы. А я-то думал, почему не слышал его последнее время! Вот он где спрятался! Нашел тебя!
Тихо-тихо открываю дверь и невидимой тенью проскальзываю в студию и приветственно машу Николя рукой. Он кивает мне в ответ. Я сажусь в угол. Впервые я вижу это дитя за роялем. На фоне величественной громады он кажется таким маленьким! Он не видит меня, он играет. О, как обречено он сегодня играет… что случилось?
Николя не останавливает его. Но когда музыка через несколько минут утихает сама, он кладет ему руку на плечо. Спина под волной почти белых волос напрягается, будто в ожидании удара. Но Николя только тихо говорит: -…это был прекрасный этюд, Лоренс. Как все, что ты играл мне до сих пор. Но ему не хватает чувства… ты должен любить то, что играешь, мальчик мой… любить всей душою…
И сдавленное: -…я не могу.
Лоренс, Лоренс, Лоренс. У меня вдруг появилось ощущение, что я стал свидетелем чего-то бесконечно интимного. Настолько интимного, как чужая ошибка, например.
Но уже поздно. Николя поворачивается ко мне.
– Эрик, познакомься это Лоренс. Лоренс, это мсье Розетт. Дирижер оркестра "La melodie du coeur".
Не люблю все эти титулы. Не знаю. Каждый раз, когда их произносят у меня такое ощущение что это не обо мне. Лоренс вздрагивает, понимая, что я пришел не заметно, что я слышал то, что сказал ему Николя. Он вскакивает и оборачивается.
Он видит меня.
Я улыбаюсь ему. Он смотрит на меня. Его губы приоткрыты в бесконечном детском удивлении.
– Мсье Розетт? – повторяет он. Мы с Николя одновременно киваем.
– Парижский Оркестр… Моцарт… "Da-Ponte-Opern"…
Такие бессвязные слова, но я понимаю, что он имеет ввиду. Несколько раз мне довелось управлять Парижским Оркестром… В том числе на одном из австрийских фестивалей посвященных Моцарту… О, мой стыд. Я понимаю, что краснею. Но я киваю. Просто потому что нет смысла лгать.
– …под моим окном… как я мог… не узнать… – продолжает маленький Лоренс совершенно шокировано. Ну что? Что? Если я дирижировал Парижским Оркестром мне теперь положено по облакам ходить? Ну, в самом деле! Вздыхаю.