И я слышу эту музыку… эти ноты, замороженные в стекло воздуха. Они сводят меня с ума. И я снова опускаю голову.

Брамс… Бах… Бетховен… Шопен… О! Эта нежность Шопена… Как будто я вижу, как пальцы легко касаются клавиш… и клавиши живые – теплые, как чья-то кожа.

Шопен всегда был моим идеалом… То, как он писал… то, как он играл… Мне кажется, я могу играть его ноктюрны до конца дней своих…

Шопен…

Я вдруг понимаю, что я действительно слышу Шопена. И снова, в который раз я поднимаю глаза на свое проклятье… или все-таки благословение?

Кто-то играет…

Кто-то сидит за моим обреченным фортепиано и играет.

Кто-то?

Я не смею вздохнуть. Я не смею закрыть глаза даже на миг. Вдруг растает? Вдруг окажется плодом моего подгнившего воображения?

Мсье Эрик Розетт.

Я вижу как расслаблено выглядит его спина, как волшебно, плавно скользят его руки.

Музыка околдовывает. Она затягивает. Мне хочется обнять ее, но я не смею. Мне хочется слиться с ней, но я боюсь, что тогда я не удержусь от желания коснуться клавиш снова. Я не смею подняться.

Я не могу быть так близко к нему. Я не умею.

Революционный этюд обрывается тихо, как колыбельная.

Мсье Розетт резко поднимается и поворачивается ко мне. Его тяжелые темные волосы бьют его по плечам. Его лицо наполнено гневом и бесконечной печалью одновременно.

– Лоренс!

Я молчу.

– Лоренс, почему…

– Не надо.

Он замолкает.

– Лоренс.

Не надо. Но я не могу это выговорить. Не успеваю. Он подходит и обнимает меня.

Крепко. И я умираю.

– Лоренс. Зачем ты так? Только ты умеешь так играть… В тебе возродился Шопен… я люблю твою музыку. Почему хочешь ты продать фортепиано?

Я молчу. Я должен совладать со своим голосом.

– Я играю только для вас, ибо только вы меня слышите. Но… вам это не надо. Вы меня не слушаете.

– Лоренс… – и такой укор в этом голосе, что мне кажется, что я сам во всем виноват.

– Не надо… – беспомощно повторяю я, и плачу у него на плече.

Кого я люблю? Себя? Его? Шопена? Музыку?…

Kapitel 22.

Лоренс. Мой маленький принц. Мой нежный воздыхатель Шопена. Что случилось с тобой?

Почему я? Почему так?

– Прости меня… Лоренс, послушай. Я не хочу, чтобы ты переставал играть. Я не хочу причинять тебе боль. Поэтому послушай меня. Есть вещи важнее музыки. Жизнь.

Другие люди. Любовь, в конце концов. Я слышу и слушаю тебя, где бы я не был, чтобы я ни делал. Потому что ты играешь для меня. Если ты играешь для меня – это духовная связь. Это больше, чем то, что я буду стоять за твоей спиной и гладить тебя по плечам, и слушать, и слушать, и слушать… Это больше. Это больше чем ты можешь себе представить – то, что ты играешь для меня. Сейчас и может быть навсегда, хотя я надеюсь, что нет, музыка для тебя самое главное. Для меня – нет.

Важнее музыки – моей, твоей или даже моего оркестра – для меня Франс. Да, музыка это важно, я не смею отрицать. Но скрасит ли она твое одиночество? Не отвечай.

Сейчас тебе кажется, что если у тебя есть музыка, то тебе больше ничего не надо.

Я тоже так думал. Но почему-то потом я вдруг почувствовал себя несчастным и одиноким. И тогда я нашел Франса. Понимаешь? И музыка отошла на второй план, потому что он дает мне то, что не дает мне музыка. За него я отдам все – и жизнь, и музыку, и себя самого. Когда-нибудь ты поймешь это, если еще не понимаешь сейчас. Есть вещи важнее музыки, Лоренс, родной мой… Если тебе кажется что твоя музыка не достигает меня, моего сердца, разве не повод это стараться сильнее? Отчасти цель любой жизнь – идти вперед… Лоренс, не плачь… Не плачь, все будет хорошо. Я обещаю тебе. Пусть это будет звучать глупо, но я верю в то, что все будет хорошо. И я сделаю для этого все… Не плачь, хороший мой… не плачь… ну-ну…

Глажу его по плечам. Зачем я все это говорю ему? Он же еще совсем ребенок.

Поймет ли он? Я не хочу внушать ему свои взгляды. Я стремлюсь говорить то, что я действительно думаю. Я не люблю лгать. Это просто не интересно мне. Поступаю ли я правильно, говоря это ему?

– Играй, милый Лоренс. Когда-нибудь ты найдешь того, кто дополнит твою музыку, как Франс дополняет мою. Я хочу, чтобы ты понял – между мной и Франсом не любовь.

Нет, нет, нет… Это не любовь. И не любовь мне нужна. И не любовь нужна ему. И не любовь нужна тебе. La malia. La malia t'est necessaire, mon cher.
– …малия?

– Да, Лоренс, малия. Тебе не знакомо это слово. Это малоизвестное слово. Его знают только те, кому слов не хватает. Оно звучит на всех языках одинаково и на всех языках значит одно и тоже. Малия. Это больше чем любовь. Я могу соврать и сказать, что оно и вовсе ничего общего с любовью не имеет, но я не стану. Часто любовь является лишь частью. Лишь частью чего-то гораздо большего. Ты любишь музыку. Но тебе нужно больше. И это большее будет включать в себя музыку. Так и для малии любовь пройденный этап, но не забытый. Малия между людьми это как их общий ребенок – связывает чем-то общим и совершенно непонятным. Малия это весь мир у твоих ног, милый мой… – Я опускаюсь на колени перед ним и заглядываю в его глаза. Он смотрит на меня и глаза его похожи на фиалки в росе.
– Малия, Лоренс, это то что есть у меня и Франса. Понимание без понимания. Любовь без любви. Это самое противоречивое, прекрасное, чистое и истинное чувство, которое существует в этом мире и на которое способны люди. Я желаю тебе найти это чувство. И я верю, что ты найдешь его. Когда-нибудь. Обязательно. Тогда ты поймешь, почему Франс для меня важнее всего на свете. А теперь я прошу тебя принять это. Принять, даже если не понимаешь. Принять меня целиком. Я слышу тебя.