Рыбин Алексей Викторович
Шрифт:
– Володя, – сказал Ваганян и снова замолчал, вытащил белый, идеально выглаженный платок и вытер лоб.
– Ты чего потеешь? – хмыкнул Вавилов и снова посмотрел на кота, развалившегося на соседней крыше. – С бодуна, что ли? Так давай коньячку.
– Нет. – Артур махнул платком. – Нет. Правда, дали вчера немножко... На презентации, понимаешь, был...
– Ну? – нетерпеливо спросил Вавилов. Музыкальный бизнес, в общем, был в компетенции Ваганяна, Владимиру Владимировичу и других дел хватало. – Ну и что – презентация... А дальше?
– Книжку новую представляли, Огурцов такой, может, помнишь?
– А, писатель... – поскучнел Владимир Владимирович. – Ну так что там случилось-то у тебя?
– Да не случилось ничего, Володя. Просто Огурец, ну, то есть писатель этот... Сашка, в общем...
– Слушай, не части, а? – Владимир Владимирович снова взглянул на часы. – Давай быстренько вопрос решим и все. У меня сегодня очень день плотный, Артур.
– Так вот, Огурец... Тьфу ты, господи, Огурцов мне и сказал, что видел на улице Лекова.
– Ну?
– Ну вот. Собственно, я с этим и пришел.
– Погоди. Твой писатель видел на улице Лекова. А я тут при чем?
– Ну, Леков же...
– Что – «Леков»?
– Он же умер...
– М-да? И что теперь? – спросил Вавилов, начиная скучать.
– Ну как же?
Ваганян встал с кресла и прошелся по кабинету. Посмотрел в окно. Вавилов машинально посмотрел туда же. Кота на крыше уже не было.
– Так ведь Леков же...
– Что ты мне голову морочишь? – недовольно буркнул Вавилов. – Что я теперь должен делать? Денег, что ли, на похороны дать?
– Володя...
– Я – Володя, – рявкнул Вавилов. Утро переставало ему нравиться. – Я – Володя, – повторил он. – Что ты мне тут кота за яйца тянешь? Что мне делать? Я сказал: если у тебя там кто-то гавкнул, так скажи толком – помочь, похороны организовать или что там еще?
– Володя... Леков – это тот самый музыкант, которого мы...
– Ну понял я, понял. Короче, давай пиши смету, иди в бухгалтерию. И вообще – это твоя вотчина, что ты меня грузишь с утра? Бери все в свои руки и сам решай. О’кей? Может, коньячку?
– Володя... – Артур снова сел в кресло, – ты не понимаешь. Этот парень – Леков, он умер уже давно. Год назад. Мы выпустили его трибьют. Концерты делали. Бабки в этом деле крутятся хорошие. Права купили на все его песни. Гольцмана вписали к нам – он же в Питере теперь все наши акции делает.
– А-а, – Вавилов боковым зрением заметил, что кот снова появился на соседней крыше. – Ну, понял теперь. Так бы сразу и говорил. Ну так в чем суть-то?
– Огурцов мне вчера сказал, что видел Лекова на улице. В Москве. Живого.
– Ну и очень хорошо, – ответил Вавилов. – Новые песни напишет.
– Володя! Ты меня слышишь вообще?
– Более чем. Орать только не надо.
– Он же умер. Я тебе русским языком говорю – у-мер. Какие, к черту, новые песни? Как мы их подавать будем? Он умер год назад! Все права у нас! Мы на этом деньги зарабатываем...
– Большие? – вяло спросил Владимир Владимирович. Разговор начал его утомлять.
– Большие, – сказал Артур. – Вся страна его хоронила. Фильм сняли документальный.
– А-а... Точно. Было такое. Вспомнил наконец. Что же ты мне голову морочишь столько времени?
– Так я... Я же по порядку все... Короче говоря, выходит, что не умер он, а просто слился. А теперь всплыл. И с правами теперь – черт разберет, что делать?
– Погоди. Так я не понял – кто тогда умер-то?
– Хрен в пальто! – вскрикнул Артур. – Откуда я знаю, кто там умер. А то, что Лекова живым видели в Москве – это факт. Вчера мне Огурец... Огурцов то есть, сказал. Почти трезвый был, между прочим. А это так нам может боком выйти, Володя, такая вонь поднимется...
– Слушай, ты этим делом занимаешься, вот и занимайся. Мне мозги не пудри. Или ты хочешь как? Чтобы я за вас всю работу делал? Я за что тебе деньги плачу? А? За Лекова твоего сраного? Вот и разбирайся с ним сам! Все? Смету принеси, если бухгалтерию не устроит, поговорим...
– Ладно, – мрачно кивнул Артур. – Я все понял. Буду разбираться.
– Вот и молодец. Давай, Артур, крутись-поворачивайся.
Легко сказать – крутись-поворачивайся. Вавилов, он как блаженный. Ситуация-то и в самом деле куда как аховая. Если, конечно, не привиделось Огурцу. Литераторы – они народ нервный, мнительный.