– Не идентифицируйте героев литературного произведения с автором.

– Хорошо, – усмехнулась Нина. – А скажите, что вы читаете в последнее время? Какие произведения современных авторов оказывают на вас влияние и оказывают ли вообще?

– Сегодня... – Огурцов громко икнул. – Сегодня утром я прочел книжку под названием «Швейцарский излом». – Зал разразился аплодисментами. – Так вот... – Огурцов поднял руку, успокаивая публику. Он уже видел, что сегодня ему удается все. Тем более что в толпе он распознал несколько знакомых лиц. Та же Нина, еще парочка девушек – Катька и Маришка, и – вот кого он не ожидал сегодня увидеть – Артур Ваганян приветливо махнул ему рукой. Они были знакомы лет пять, Ваганян работал администратором у самого Вавилова, а Вавилов – это сила. Это концерты, это пластинки, это и издательские дела, наконец, Вавилов – это билеты в любую точку земного шара, это отсутствие проблем с визами... А Ваганян – просто хороший дядька. Приятно с ним и выпить, и поговорить, и за девочек московских подержаться – Ваганян всегда самых лучших выписывает, у него чуть ли не своя контора по этому делу. – Так вот, что я могу сказать об этом, с вашего позволения, произведении... Если бы не коньяк, который я, слава Богу, захватил с собой из Питера, я вряд ли бы дочитал его до конца. И несть числа таким работам. Завалены лотки – вы посмотрите только чем? Ну, я все понимаю, авторам нужно зарабатывать деньги, но нельзя же так... Нельзя же все валить в одну кучу... Я не сторонник цехового братства. Я никогда не скажу писателю, который написал полную лажу, что его творение интересно, оригинально и, вообще, он, мол, перерос своего читателя... В таком вот роде...

– Ну да, – отчего-то хихикая, снова встряла Нина. – А вот в вашем предыдущем романе «Петух топчет курицу» вы обратились к Серебряному веку. И все писатели, поэты, вообще творческие люди той эпохи представлены вами в чрезвычайно карикатурном виде. Даже с какой-то злостью. С каким-то садистским наслаждением вы выписываете их пороки, их маленькие слабости, представляя эти пороки и слабости важнейшими чертами их характеров и отрицая тот вклад в мировую и отечественную культуру, который они... Ну, взять, к примеру, хотя бы созданный вами образ Валерия Брюсова...

Все проходит, сказал Экклезиаст. Нет, не все. Ничто не проходит бесследно. Страшный спазм, поднявшийся из утихомирившихся было глубин желудка, скрутил Огурцова, тело его само собой завязалось сложным морским узлом, и писателя стошнило – всеми тремя бутылками коньяка и пивом, выпитым на улице Космонавтов, – стошнило прямо на россыпь диктофонов и сверкающие глянцем книги, лежащие перед ним на столе. В последний миг перед тем, как отключиться, Огурцов прочел название на одной из них. «А. Огурцов, – было написано на обложке с изображением четвертованного иностранца. – Швейцарский излом».

Еще ни разу ни один питерский писатель не срывал в московском Доме книги таких аплодисментов.

Вавилов быстро прошел в стеклянные двери. Кивнул охраннику в форме, сидящему в прозрачной пластиковой пуленепробиваемой будочке, поднялся на второй этаж, преодолев три лестничных пролета и два металлоискателя, предупредительно отключенные охранником снизу и снова заработавшие, как только Вавилов миновал последний, и оказался в просторном холле.

– Здравствуйте, Владимир Владимирович!

Секретарша Юля вскочила из-за длинного прилавка, уставленного телефонами, календарями, как в железнодорожных или авиакассах, чтобы посетители отчетливее представляли, какое нынче число и когда им отъезжать, объявлениями в стеклянных стоячих рамочках, извещающими о том, что через неделю – общее собрание, что через две недели – общее собрание, но только одного отдела, что через месяц шеф уходит в отпуск и его обязанности будет исполнять первый зам Якунин, кроме этого, на прилавке стояли пепельницы, лежали гелевые авторучки, зажигалки, ближе к окну – чашки для кофе, электрический чайник, сахарницы, ложечки.

– Здравствуйте, Владимир Владимирович! К вам уже...

– Привет, – бросил Вавилов. – Я вижу. Да. По одному. Ни на кого не глядя, он прошел прямо в свой кабинет, оставив за спиной с десяток посетителей, которые, завидев Самого, как по команде поднялись с мягких кожаных диванов и кресел, в обилии имеющихся в холле.

Глаза его были опущены долу, но видел он всех и каждого. Видел и мгновенно отделял зерна от плевел.

– Ну что, Артур? – спросил Вавилов, потягиваясь, – вчерашний теннис напоминал о себе. Как, впрочем, и о том, что почаще бы следовало Владимиру Владимировичу вспоминать о любимой игре. И не пренебрегать тренировками.

Застоялся конь в конюшне, явно застоялся. Такая утренняя боль в мышцах – словно напоминание о далекой молодости. Когда растут они, эти мышцы, когда молочная кислота в них вырабатывается со страшной силой – от нее и боль вся, от молочной кислоты. И изжить эту боль можно одним только образом – снова мышцы нагрузить. Тогда и рассосется. А иначе – суток трое будет мучить, заставлять кряхтеть и морщиться каждый раз, когда поворачиваться приходится или просто на стул садиться. Не говоря уже о со стула вставании.

А поворачиваться сейчас ох как приходится. Знай только поворачивайся. Не то что прежде. Иначе, если поворачиваться не будешь – нет, конечно, не хана, пережили уже ту стадию, когда хана, теперь уже не хана. Теперь может быть только покой, домик в Сан-Франциско и еще один – в глуши, в деревне, на Рублевском шоссе. Ну, конечно, почет и уважение, улыбки ресторанных халдеев, абонированные кресла на театральных премьерах, но – не то, не то. Вылететь из обоймы отстреленной гильзой – дзынь, и покатилась в грязь – нет уж, увольте. Есть еще силы, есть еще перспективы, есть еще цели. А это для человека очень важно, когда цель есть. Цель – она силы дает. А силы дают средства. А средства – хотя бы иллюзию личной свободы, независимости, любви, счастья, наконец. Иллюзию, конечно, – всякий взрослый работящий мужик с головой это скажет, но у других-то ведь и иллюзии нет. Пусть уж иллюзия будет – все лучше, чем ничего.