Сквозь дым я видел, что в ста метрах дальше по коридору собралась толпа работников станции и смотрела на происходящее. Взрывная волна бросила их на пол. Некоторые кричали. Стены коридора обрызгала кровь.

Все наемники в защитном вооружении поднялись и с криками побежали по коридору, стреляя в потолок. Они подбежали к упавшим работникам станции и принялись подгонять их, захватив в заложники. Я осмотрел помещение. Еще трое наемников включая человека с серебряным лицом ранены, но в сознании; двое мертвы. Перфекто взрыв не задел, он сидел у стены с вмятинами и потирал голову. Несколько раздетых агентов получили осколочные раны; двое умерли.

Перфекто какое-то время разглядывал помещение, потом сказал:

– Мне нужно выпить, - пробрался между обломками и телами и вышел в коридор.

Голова у меня болела, во рту все онемело. Но я заметил кое-что странное: наемники расхаживали среди заложников очень энергично. Казалось, это совсем не те оборванные люди, которых я видел раньше. Их движения казались балетными, хореографическими - какой-то танец радости.

Через несколько минут вернулся Перфекто с кувшином агвайлского пива. Он сел рядом со мной, дал мне выпить и заговорил. Я был слишком ошеломлен, чтобы отвечать, поэтому он говорил один, рассказывая мне, что теперь совершенно очевидно, как мне везет.

– Только посмотри, сколько друзей ты нашел в час нужды! Подумай, сколько хорошего можем мы награбить на станции. Хочешь чего-нибудь? Наркотики? Выпивка? Что угодно?

Скоро принесли еды и рома. Раненых перевязали и накормили. Несколько наемников заставили выпить рома агентов; наемники собрались вокруг рослого агента, причинившего так много неприятностей. Они хвалили его за силу и храбрость и говорили, что он должен бросить слабаков из своей службы и лететь с нами воевать на Пекарь, и когда он напился, с готовностью согласился, что это хорошая мысль. Все пели, пили и ели, и я почувствовал огромную усталость. Мышцы ныли, голова болела, и я вытянулся на полу и расслабился. Пение, крики, звуки сирен, треск огня - все это становилось все глуше и глуше, и постепенно я уснул.

Проснулся я в небольшом сером помещении привязанным к стулу. Ко мне склонился почтенный седовласый человек, за ним стоял Бордельная Крыса, и свет блестел на его татуированных слезах. Седой человек расспрашивал меня, как мне удалось убить Эйриша. Я смотрел в его темные глаза и от всей души хотел ответить, но я не мог соображать и с трудом вспомнил собственное имя. Я хотел спать, но седой человек сказал, что мне нельзя спать, пока я ему все не расскажу, и это мне показалось разумным. И вот как можно подробнее я рассказал, как Эйриш задушил Флако и пытался убить меня, и как я застрелил Эйриша и использовал его глаз, чтобы на шаттле попасть на станцию. Я помнил это все урывками, краткими несвязанными вспышками. Рассказал о Тамаре, и о Джафари, и об ИР. Он заставил меня несколько раз повторить отдельные части рассказа, и каждый раз его просьба казалась мне очень разумной, и я старался ее выполнить. Когда я засыпал, он толкал меня в ребра и будил. Расспрашивал о Джафари, просил назвать ИР по именам. Но я не знал имена искусственных разумов, помогавших социалистам. Его очень заинтересовала Тамара, и он начал расспрашивать меня о ее снах, и когда я рассказал ему, что очнулся после последнего сна не в состоянии рассуждать, он пришел в сильное возбуждение, и глаза его заблестели.

– Слышишь! Слышишь! Я всегда утверждал, что есть кто-то с такими способностями!
– сказал он. Я хотел спросить, что они имеет в виду под "такими способностями", но по-прежнему не мог рассуждать логично. Он посмотрел на Бордельную Крысу и угрожающе сказал: - Держи это в тайне. Все, что слышал, держи в тайне!

Бордельная Крыса кивнул, улыбнулся мне и ответил:

– Конечно, генерал.

Генерал сказал:

– Расскажи еще раз о сне, о том, как на тебя обрушилась тьма. Как ты ее почувствовал? Что ты помнишь после этого?

Я снова и снова рассказывал последний сон Тамары и просил разрешить мне уснуть. Голова болела от усилий вспомнить. Тьма исходила от ее рта, холодная немота, и я плакал от ощущения утраты - вот и все, что я мог вспомнить. Ничего конкретного об этой темноте я не помнил, но генерал пытался извлечь из меня еще что-нибудь.

Он крикнул:

– Она служила в разведке. Говорила она, чем там занималась? Хоть на что-нибудь намекнула?

– Нет.

– Думай!
– сказал он, хватая меня за руку.
– Любой намек! Это очень важно!

Я покачал головой и понял, что мне казалось, будто я знаю о Тамаре что-то очень важное. Я готов был отдать за нее жизнь, но неожиданно мне пришло в голову, что она совсем чужая мне.

– Она жива?
– спросил генерал.
– Когда ты в последний раз ее видел?

И тут я вспомнил, что принес ее с собой. И испугался, что проспал несколько дней и Тамара задохнулась.

– Я положил ее в сундук. Она в коме. Коричневый сундук из тикового дерева с вырезанными на крышке слонами. Я его оставил на станции.

Кто-то стоявший за мной тут же вышел из комнаты, за ним вышел и Бордельная Крыса. Когда раскрылась дверь, я почувствовал запах жирного дыма. Чуть позже врач и Крыса втащили тиковый сундук и открыли крышку. Тамара дышала, глазами зомби глядя в потолок.

Генерал наклонился над сундуком, разглядывая ее, пальцем погладил ее по руке.

– Слава Богу!
– сказал он. Повернулся к врачу.
– Эта социалистическая шлюха должна выжить!

Бордельная Крыса достал сигару, зажег ее, затянулся. Он выглядел так, словно завоевал целую страну. Он сказал: