Я начал возражать. Я не учусь умирать в симуляторе. Я пытаюсь научиться оставаться живым. Но тут я вспомнил совет, который часто повторяет Кейго: "Учитесь жить так, словно вы уже мертвы", и понял, что она права. Мы учимся умирать за корпорацию Мотоки. И что меня больше всего встревожило - я не испытал никаких эмоций.

– Si. Я мертв внутри. Остальное во мне просто ждет, пока тело тоже умрет.
– Она странно взглянула на меня, чуть повернув голову. Казалась озабоченной. Очень озабоченной.

Я крикнул:

– Убирайся в ад, шлюха! Мне не нужна твоя забота, твое сочувствие и опечаленное лицо. Чем ты занимаешься? Учишься в зеркале выглядеть опечаленной?

– У тебя... больше нет... чувства... юмора.

– Ничего смешного не осталось, - ответил я.
– Кроме анекдотов Мавро.
– Она продолжала смотреть на меня сочувственно. Я рассердился.
– Что хорошего в твоем печальном лице? Сегодня утром моему товарищу трубой пробили живот. Почему ты не печалишься из-за него? Что хорошего приносит твое сочувствие? Мне бы лучше видеть дерьмо у тебя на лице, чем печальную улыбку. Ты шлюха! Здесь полно мертвецов, ходячих мертвецов! Они учатся умирать за корпорацию Мотоки. И знаешь почему? Ты и твои проклятые идеал-социалисты заставили их! Они отдают свои жизни, потому что все остальное ты у них отобрала. А теперь ты изображаешь сочувствие.

– Не сочувствуй нам, шлюха! Хотел бы я подарить тебе все безобразие, что видел за последние две недели. Хотел бы вывалить его тебе в руки!
– Я обнаружил, что кричу, и смолк. Я весь дрожал и испытывал сильное желание ударить ее.

Она терпеливо слушала. Выражение сочувствия не исчезло, на глазах показались слезы.

– Ты изменился. Ты... не спрашиваешь... каково мне. Прежде... ты бы спросил.

– Ты права, - сказал я.
– Спросил бы.

Но не стал спрашивать. Она молчала.

– Ростки чешутся, - сказала она. Чесалась отрастающая рука. Обычная проблема. Следовало бы смазать кортизоном.
– Гарсон... обращается со мной... хорошо. Мы... заключили... сделку. Я говорю... ему все... что он хочет... узнать. А он... оставляет... мне жизнь.
– Она улыбнулась своей прекрасной улыбкой, сверкнули ее зубы.

– Я не могу... ходить. Двигаться. Дышать... сама по себе. Но Гарсон. Хочет. Чтобы я. Училась. С помощью компьютера. Он ускорил. Ваш симулятор.

Я попытался успокоиться, перейти к более безопасной теме.

– Твои сновидения в моем маленьком мониторе дома были прекрасной работой. Я уверен, что и сейчас ты выполнишь работу отлично.

Правда же заключалась в том, что это не просто отличная работа. С помощью искусственного разума корабля она создала иллюзию, которую я не могу преодолеть, а ведь она сделала это в очень трудных условиях.

– Остаются самые частые мысли, - ответила она. Она хотела сказать, что много практиковалась раньше и потому не утратила способности создавать мир сновидения, когда был поврежден ее мозг. То, что мы совершаем часто, то, о чем особенно часто думаем, утрачивается при повреждении мозга в последнюю очередь.

– А что ты делала, когда работала на разведку ОМП?
– спросил я. Была убийцей во сне? Ты убивала людей во сне?

Она покачала головой.

– Нет. Кое-что... кое-что... я скажу... тебе. Анжело... мне жаль... что я... причинила тебе боль. Ты был... добрее ко мне... чем я... заслуживала. Чем я... могла себе... представить.

Она заплакала. Но мне было все равно.

Я пожал плечами.

– De nada [ничтожество (исп.)].

– Я знаю... тебе все еще... не все равно. Я... не могу... отплатить тебе. Мне бы хотелось... отблагодарить тебя. Я не очень... хорошо... говорю...

Я вздрогнул, словно от сильного ветра. Ветер раскачивал вершины деревьев, и шум превратился в глухой рев. Закричали обезьяны и выскочили из своих укрытий вокруг и надо мной. Они создавали большой шум. Я вспомнил рев ветра из предыдущих сновидений Тамары, в том сне она напала на меня, и я направил ружье ей в грудь. Должна ли она будет отключиться, если я выстрелю, или на нее не действует симулятор?

А Тамара стояла передо мной среди всего этого шума. Платье ее, раздуваемое ветром, стало белым, как молния, а лицо было бледным и прекрасным. Она достала из ложбинки меж грудей небольшой украшенный деревянный ящичек.

Открыла ящичек и показала мне. В нем лежало маленькое сердце, размером с собачье; оно билось, словно его только что вырезали из живого тела. И сквозь весь этот шум я слышал удары этого маленького сердца.

– Слушай. Слушай.
– Она поднесла ящичек к моему лицу. Биение стало громче. Крики и вопли обезьян, шум ветра отступили на второй план. Стук сердца звучал мягко и настойчиво.
– Научись бегло владеть... мягким языком... сердца.

Я посмотрел Тамаре в лицо. Из ее глаз лились слезы. Ее неистовые глаза.