–  Разве ты мне что-нибудь говорила, мамочка?

–  Я сказала. Довольно!

–  Мама, ты всего только мама, в то время как Герр Директор...

–  Что именно?

–  Гость... а ты хозяйка дома.

–  Какая дерзость!

В столовую вошла Профира, торжественно неся голубцы; следом за ней Аника с бледной морщинистой канталупой, похожей на голову христианского мученика.

–  Кто хочет дыню, пусть поднимет палец.

Ольгуца двумя пальцами боднула канталупу.

–  Видишь, Моника, это прием джиу-джитсу! Если бы на месте дыни была ты, - прошептала Ольгуца на ухо Монике, опасаясь, что ее услышит Дэнуц, тебе бы пришлось ладонью разделить мне пальцы. Иначе я выцарапала бы тебе глаза. Так отбивают удар. Теперь ты все знаешь!

Моника подняла вверх согнутый палец, чтобы получить свою скромную порцию.

–  Не так. Посмотри-ка на меня!

Ребром ладони, коротким, резким движением Ольгуца рассекла воздух.

Господин Деляну склонился над дыней, понюхал ее, потом, сжав губы и расширив ноздри, мечтательно посмотрел на потолок и помахал рукой.

–  Vous m'en direz des nouvelles!* А все мои бедные иудеи! Они-то уж знают толк в хороших вещах. Поистине, каков адвокат, такова и дыня у адвоката... Пойду принесу curacao**. Григоре, ты будешь пить cognac?***

______________

* Сейчас вы сами убедитесь! (фр.)

** Кюрасао (от фр.) - ликер из апельсиновой цедры.

*** Коньяк (фр.).

–  Ни в коем случае! Я доедаю вторую порцию голубцов! Так что можете заказывать кутью.

Дэнуц незаметно, под скатертью, поднял вверх палец. Ведь он, слава богу, не в школе! Конечно, он тоже хочет дыню. Более того, он один в состоянии съесть целую дыню.

Из разрезанной пополам дыни, как из восточного сосуда, вытекал бледно-розовый сок.

–  Хм-хм-хм! - изъявила свою готовность Ольгуца, постучав ножом по своей тарелке.

Плавными взмахами руки Моника отгоняла запах голубцов... Влажные губы Дэнуца потрескались, от дивного аромата раздувались ноздри и закрывались глаза, как у томной девы при первом поцелуе.

–  Дэнуц, а ты разве не хочешь дыни?

"Конечно, хочу, конечно, хочу", - проносилось в его мыслях.

–  Нет, merci.

Почему? Ответом было гордое молчание... Почему?.. Потому что так ему хотелось... Почему?.. Много раз уста Дэнуца были его врагами... Почему?.. Не важно, почему...

–  Я съем его порцию, - вызвалась Ольгуца, болтая под столом ногами.

Дэнуц несколько раз сглатывал слюну, поглядывая на тарелку с голубцами - черт бы их побрал! - и душой устремляясь к вратам потерянного рая, где стояла на страже Ольгуца, скаля зубы и размахивая ножом.

–  Дэнуц, мы оба не шутим. Составь мне компанию. Голубцы - еда серьезная.

–  Хорошо, дядя Пуйу. Мне очень хочется есть.

–  Боже мой! Как тебе не стыдно, Дэнуц! Ведь мы только недавно позавтракали!

–  Пусть ест сколько хочется. В его возрасте...

–  Ну, хорошо! Профира, дай ему тарелку, - сказала со вздохом госпожа Деляну... - И, пожалуйста, ешь как полагается! Хотя бы это!

–  Плюшка, Плюшка!

Ольгуца шептала оскорбительное прозвище, смакуя золотую сладкую дыню, из которой вытекал ледяной медовый сок.

Дэнуц отвернулся, украдкой смахнув набежавшую слезу, и жестом самоубийцы вонзил вилку в голубец.

Тонкий аромат канталупы струился над горячей капустой с перцем.

* * *

Вдоль стен так называемой турецкой комнаты располагались диваны, покрытые яркими восточными коврами; у изголовья каждого дивана стоял столик с тонкой перламутровой инкрустацией, на столике - медный, с причудливым узором поднос и кальян с длинной трубкой. Толстый ковер на полу поглощал звуки шагов. Стены были увешаны старинным, богато изукрашенным оружием, иконами в золотых и серебряных ризах и фамильными портретами в овальных рамках.

Посреди комнаты стоял кофр-шкаф от Вертгейма, - новейшего образца. Вероятно, он и вызвал бы праведный гнев юных прадедов теперешних обитателей дома, а мирно дремлющие на стенах турецкой комнаты кривые кинжалы и ятаганы тут же бы сами ринулись в бой... Но берлинский кофр был доверху наполнен подарками. Поэтому в экзотической тиши старинной комнаты портреты предков продолжали спокойно висеть на своих местах, ожидая, что вот-вот распахнутся двери, вбегут дети, раскроется немецкий кофр, зазвенят детские голоса и улыбнутся им старомодные изображения тех, кто когда-то был тоже молод.

...Много лет тому назад Герр Директор, только что возвратившийся из Германии, с бритой головой, моноклем и шрамом в форме полумесяца, приехал с визитом в Меделень к своей невестке и ее отцу, почтенному Костаке Думше.

–  Немец ты, немец! И куда мне тебя поместить? - чуть свысока глядя на своего гостя, обратился к нему хозяин дома после обеда в саду, под ореховым деревом, с музыкантами и котнаром.

–  В турецкую комнату, - отвечал Герр Директор, не обращая внимания - то ли из-за монокля, то ли из-за котнара - на хмурое выражение лица достойного старца.