Шрифт:
– Потом, дорогой Герр Директор, ты просишь налить еще одеколону.
Дэнуц смотрел в окно, заслонившись флаконом, словно щитом.
– Лей, слышишь?
– Налей, Дэнуц, я попал в плен!
– Вот. А теперь ты протираешь одеколоном лицо, вздыхаешь и трешь веки... Не очень жжет? Ффф-хаа! - вздохнула она прерывисто, как после ожога.
Дэнуц улыбнулся: "Обожглась! Так ей и надо! Ничего!.."
Глаза Ольгуцы следили за ним сквозь пальцы.
– Напрасно радуешься, Плюшка. Я пошутила.
– А что же я делаю дальше, Ольгуца?
– Ты думаешь, я не знаю! Дай мне флакон, Плюшка!
Дэнуц остался с пустыми руками.
– А теперь, Герр Директор, наступает очередь платка. У меня его нет. Пусть мое платье будет платком.
– Пусть... но что скажет Алис?
– Мама скажет, что ты во всем виноват.
Одеколон журнал, заливая платье Ольгуцы.
– Григоре, придется тебе самому готовить себе еду! - раздался голос госпожи Деляну.
– Входи. Я кончил.
– Что ты здесь делаешь, Ольгуца?
– Мамочка, у меня на платье было пятно, и Герр Директор сказал, что его можно вывести одеколоном.
– Ты портишь мне детей, Григоре!
– Вот видишь, Герр Директор!
– Лучше скажи, чем ты собираешься меня кормить?
– Одеколоном... Вот чего ты заслуживаешь.
– В таком случае, я уверен, что все будет очень вкусно!
– Попробуй пообедать в Бухаресте так, как у меня!
– В Бухаресте много лакомых блюд!
– Тех самых!..
– Каких, Герр Директор?
– Тебе о них расскажет Дэнуц... через несколько лет.
– Григоре!
– Я-то знаю, а вот Плюшке не скажу.
– Ольгуца!
– Но если я и правда знаю, мамочка! В Бухаресте можно покутить.
– Кто тебе это сказал?
– Ты, мама.
– Я?!
– Конечно. Разве ты не говорила, что папа кутит в Бухаресте?
– ...Я пошутила!
– Ну и я пошутила, мамочка!
– Tante Алис, яичница стынет, - сообщила Моника, с видом застенчивого пажа появившись на пороге.
– Вот единственный в этом доме послушный ребенок!
– Ничего, я тебе покажу! - пробормотал Дэнуц, на которого никто не обращал внимания, локтем задевая Монику, державшуюся позади всех.
Глаз Герр Директора, оснащенный моноклем, не делал существенных различий между красивыми женщинами и изысканными блюдами. Он глядел на них с одинаковой дерзкой любезностью, в то время как его полураскрытые губы, казалось, колебались между словом и делом.
Все уселись за стол на свои обычные места. Перед одиноким прибором Герр Директора трепетало розовое золото яичницы; рядом подремывала томная мамалыга; чуть дальше - масло, татуированное ложкой и украшенное двумя ярко-красными редисками; потом сметана цвета лика мадонны...
– Одобряю!
– Да ты, батюшка, лучше ешь, а не одобряй! Сейчас время завтрака!
– А вы будете на меня глядеть?.. Нет уж, увольте!
– Что же нам прикажешь делать? Повернуться к тебе спиной?
– Тоже есть... Иначе вам придется платить за вход!
– Мама, а может быть, нам подадут дыню, - любезно предложила Ольгуца.
– Хм! - посоветовалась госпожа Деляну с господином Деляну.
– Аминь. Сегодня у нас байрам!
– Прохвира, принеси канталопу... Вот видишь, Герр Директор, я тебя не покинула!
– Узнаю тебя, Ольгуца: ты любишь жертвовать собой! - пошутила госпожа Деляну.
– Мама, скажи честно, разве тебе не нравится холодная дыня?
– Нравится!
– Значит, мы обе жертвуем собой!
– Ольгуца!
– Дорогая Алис, все прекрасно в твоем доме, начиная с тебя самой! Но почему у вас...
– ...нет пепельниц? - перебила его Ольгуца, вставляя в глаз монокль, чтобы точнее изобразить дядюшку.
За завтраком пепельница у Герр Директора стояла рядом с тарелками, а папироса входила в меню.
– Ольгуца, вынь монокль: только этого недоставало!.. Курево! Курево и снова курево! И это ты называешь едой, Григоре?
– Оно убивает микробов и способствует пищеварению!
– Поставь на место пепельницу, Дэнуц!
– Дай мне ее, Дэнуц!
– Не давай!
Ольгуца выхватила пепельницу из руки, колебавшейся между двумя противоположными магнитными полюсами, и поставила ее на стол.
– Мама, смотри, что делает Ольгуца!
– Так тебе и надо, раз ты не слушаешься!.. А ты, Ольгуца, почему не делаешь так, как велит мама?