Бенино со вздохом покосился на стоящего сзади Пеппо. Для него тоже этот мальчик был как сын. Когда он родился, философу уже стукнуло двадцать три года. Он помнил и первую улыбку брата, и первый шаг, и первое слово его. Не имея собственных детей, Бенино самовольно принял на себя обязанности отца, так что Пеппо до сих пор воспринимал его именно так. Впрочем, их родной отец находился в полном здравии, но воспитание детей никогда не входило в круг его интересов...

– Ну, полно, Ламберт, полно...
– пробормотал философ, трогая плечо старого слуги.
– Что теперь... Ничего не поделаешь...

– Ничего не поделаешь!
– эхом подхватил Гвидо.
– Я не трону его, Ламберт, я только рядом посмотрю...

Закрыв за гостями дверь, он живо присел на корточки и завертел головой, оглядывая пол, ковер и низкий, ниже его колена, столик. На столике стоял бронзовый сосуд с травами (рыцарь увлекался сушением трав, кои затем поджигал и через маленькую трубочку с наслаждением вдыхал едкий дым), бутыль вина и серебряный кубок. Вздернутый короткий нос малыша непостижимым образом задвигался, словно пытаясь учуять то, что недоступно глазу. Светлые и легкие как пух волосы взъерошились, видимо, вследствие напряженной работы мысли под ними. Кошачье лицо его почему-то было совсем белым, даже веснушки пропали, а зеленые глаза рыскали повсюду с таким странным выражением, что Бенино счел своим долгом вежливо осведомиться:

– Послушай, любезный, а не ты ли убил моего друга Сервуса?

– Нет, не я, - отказался от сомнительной чести считаться убийцей малыш Гвидо, ни на миг не прекращая осмотра.

– А кто?

Философ и сам понимал, что вопрос сей глуп и пока несвоевремен, но не смог от него удержаться - больно уверенный вид был у этого мелкого белобрысого парня.

– Не знаю, уважаемый Бенино, не знаю...
– последовал ответ.

Затем Гвидо встал, отряхнул руки.

– Я бы хотел поговорить с гостями, - мрачно сказал он.
– Надеюсь, ты поможешь мне?

Бенино сморщился. Все хотят, чтоб он помог. Сначала Сервус, теперь малыш Гвидо... Впрочем, Сервусу он так и не успел помочь...

– Что я должен делать?
– буркнул он, и не думая скрывать недовольство.

– Ничего особенного. Но если гость не захочет мне отвечать, ты его уговоришь.

– Что ж...

Оставив Ламберта наедине с холодеющим телом Сервуса Нарота, философ и Гвидо пошли вниз.

* * *

Казалось, это молчание сейчас взорвется, как вулкан. Хмурые лица, опущенные долу глаза, раздражающее шарканье ног под столом. Каждый (кроме самого убийцы, конечно) подозревал в преступлении сидящего рядом или напротив, все равно. Каждый думал, что и собственная его участь могла оказаться таковой: поди знай, что за сущность скрывается за приятной внешностью и обходительными манерами. Разве можно даже мысль, даже полмысли допустить, что в их прелестную тесную компанию коллекционеров затесался монстр, отродье злобного Бургана, для коего чужая жизнь не стоит и медной монеты. Вернее, стоит - камня Богини Судеб. Да, сие неоценимое сокровище, предмет вожделения не только знатоков, но и любого разумного человека, но убить ради обладания им? И не просто прохожего, а друга, приятеля, в глаза которого не раз смотрел, вместе с которым не раз смеялся, в конце концов, в доме которого считался гостем? Примерно такие размышления занимали сейчас этих людей, волею случая оказавшихся замешанными в страшном деле.

Гвидо, у нижней ступеньки обогнавший философа, быстрым шагом подошел к столу и уселся между Пеппо и Леонардасом. Бенино занял место против него, между толстяком Теренцо и Маршаллом.

– Прошу простить меня, друзья мои, - без обиняков начал младший из Деметриосов.
– Я хочу задать вам всем по несколько вопросов. Если вы предпочтете любезность замкнутости и настороженности, вы ответите мне скоро и честно, что будет означать только одно: совесть ваша ничем не запятнана.

Столь витиеватой речи от малыша Гвидо никто не ожидал. Машинально кивнув ему, гости перевели взоры на философа, ожидая от него подтверждений сказанному.

– Да, - кивнул Бенино.
– Пусть Гвидо Деметриос спрашивает, а мы будем отвечать.

– А кто наделил его такими полномочиями?
– вдруг визгливо вопросил Заир Шах.
– Кто? Уж не сам ли достопочтенный Сервус? Ха!

– Стыдно, - укорил его Маршалл.
– Стыдно тебе, старик. Как неучтиво поминаешь ты о погибшем, да к тому же хозяине этого славного дома! Пусть юноша спрашивает, потерпим.

Юноша, коему недавно исполнилось уж двадцать восемь лет, благодарно посмотрел на тимита.

– Тем не менее я отвечу, - сказал он, улыбаясь.
– Ты философ? неожиданно обратился он к Бенино.

– Да, - удивленно сказал тот.
– А ты, Маршалл, купец?

– Купец, верно.

– Ты, Заир Шах, астролог?

– Ну, астролог, и что с того?

– А ты, Теренцо?

– Он знатного канталского рода, - ответила за все ещё молчащего супруга Лавиния.
– Его дед был конюшим самого короля.

– Понятно. Так вот...

– А я - поэт, - встрял забытый Леонардас.

– Прекрасно. Так вот. А я - дознаватель. Правда, на службе я не состою, а занимаюсь делом сим сам по себе. Но, смею сказать, мои способности были неоднократно замечены, и однажды меня даже вызывали во дворец важного дворянина в Цинцероте! Там пропало золотое... А впрочем, это неважно. Думаю, теперь я могу спрашивать?

– Да можешь, можешь, - важно махнул костлявой рукой Леонардас.
– Я слушаю.

Поскольку эганец сам назначил себя первым номером, Гвидо с него и начал.

– Скажи, любезнейший, что ты делал прошлым вечером после трапезы?

– Спать пошел, как и все.

– Ты лег сразу?

– Ну.

– Ты ничего не слыхал ночью?

– Ни звука.

– Ладно, теперь ты, - он повернул голову к Заир Шаху, не обращая внимания на тут же надувшегося Леонардаса, который намеревался всю беседу посвятить своей персоне.
– И тебе такой вопрос: что ты делал после вечерней трапезы?