– С ними давно надо было покончить, - пробормотал Чертёнок. А что атаманы Дорошенко и Серко?

– Молчат оба, боятся своё атаманство потерять - опасаются государя нашего, крепко под Москвой сидят. Зажрались, обленели. Весной придут татары, помогут. Надо укрепляться, зимовать и ждать. Как мне тяжко ждать, Чертёнок! Ожидание сушит душу.

Я разлил по чаркам остатки медовухи. Чертёнок зевнул.

– Смотри - так скулья выскочат!
– пошутил я.

– Устал с дороги, - признался Чертёнок.

– Давай допьём за встречу - я рад тебе! Такие, как ты, сейчас мне шибко нужны!

– Я сам рад, батька, что снова с тобой.

Звякнули чарки и, уже пустые, стукнули по столу.

– Ложись у меня, чёрт бородатый - отсыпайся!

– Благодарствую, батька, - Чертёнок смешно передразнил моего стражника, и мы оба громко рассмеялись.

Микифор вытянул из-за пояса пистоли, бросил на стол, тяжело поднялся и, немного шатаясь, направился к лавке. Чему-то рассмеявшись, упал на неё и сонно пробормотал:

– Ты, батька, не кручинься - мы с тобой до конца пойдём, одна у нас судьба, одной верёвочкой повязаны, знать, и ходим поэтому вместе. Повоюем...

Он тут же сонно захрапел. Я укрыл его овчиной.

Через три дня он с казаками ушёл на Хопёр. Не мог я держать рядом с собой друзей-товарищей, торопился дела делать... Но события опережали мои планы...

Недели через три пришли вести о бунте в Царицыне - казаки бежали, а Фрола сдали домовитым в Черкасск. Корнила почуял, что подходит его время, и тут же не замедлил явиться в Кагальник. Он привёл с собой более пяти тысяч домовитых - мечтал довести дело до конца и заслужить милость государя.

* * *

13 апреля 1671 года Войско Донское вошло во вновь сожжённый Кагальницкий городок. Они не смогли взять его приступом, поэтому подожгли деревянные стены. Едва они рухнули в нескольких местах, домовитые ринулись на штурм городка через проломы. Бой был жарким, но коротким - пленных не брали. Моих товарищей полностью вырезали, а кого не успели - утопили в реке. Ко мне боялись приблизиться, словно к зачумлённому - кидались в стороны. Для домовитых я был заговорённым оборотнем. Я пробился к своей избе и заперся изнутри, став теперь больше походить на медведя, обложенного в своей берлоге. Положил на стол три заряженных пистоля, саблю - просто так живьём они меня не возьмут, многих потяну за собой. Сухие глаза жгло - мне нечем было плакать по погибшим друзьям. Меня душили злость и гнев на самого себя за то, что недооценил прыти Корнилы, понадеялся на его запуганность. Ничего назад уже не вернёшь - крёстный теперь меня не выпустит.

Вокруг избы нарастал возбуждённый гомон:

– Там он, оборотень - сидит!

Я усмехнулся - могут и подпалить.

– Говорят, захочет - вмиг обратиться в сокола или серого волка. Заговорённый он! По стенам прыгал - сколько в него не стреляли, все пули мимо летели! Словно чёрт, чёрный от сажи - затаился, ждёт!

Слушая их, я недобро улыбался, проверял пистоли - в нужный момент они не должны были меня подвести.

"Может, ещё не всё потеряно - выпутаюсь?!
– шептал я, стиснув зубы, и проверял пальцем остроту сабли.
– Выпутаюсь! Эх, Корнила Яковлев, жаль, я тебя пощадил в самом начале - ведь крёстный ты мне. Сыграл ты теперь со мной злую шутку!" Хитёр оказался старик. Может, Чертёнок успеет вернуться или царицынские подойдут - сейчас там опять атаманит Фёдор Шелудяк.

Под вечер в дверь осторожно постучали. Я схватил пистоли:

– Кто там?

– Степан, это я - твой крёстный, Корнила Яковлев.

Я отпер ему дверь с пистолем в руках:

– Входи, крёстный.

В горницу вошёл Корнила - высокий, широкоплечий, начинающий полнеть старик. На нём был атласный красный кафтан с серебряными пуговицами и кистями, скрученными из золотых нитей. Он снял с себя баранью шапку. Седой оселедец взвился и упал на плечо. Заблестела сизая бритая голова. Корнила покосился на мой пистоль и неуверенно произнёс:

– Здорово, Степан Тимофеевич.

– Здоров, крёстный, - я сунул пистоль за пояс и сел за стол, не приглашая Корнилу.

Он сам сел напротив меня и трясущейся рукой разгладил усы.

– С переговорами я к тебе, - колючие глазки испытующе впились в меня. Что думаешь, Степан Тимофеевич?

– Думаю, что уйду от тебя - белым соколом улечу в окно!

Корнила усмехнулся:

– Всё шутишь? Поздно уходить - раньше надо было. Поменялись мы с тобой силой.

– Вижу, что поменялись - раньше ты со мной не посмел бы так говорить.

– Всё меняется, Степан - ведь когда я тебя растил и воспитывал, не думал, что бунт против нашего государя поднимешь.

– Знать хорошо воспитал.

– Ты ведь мне почти за сына был - душой за тебя болею!

– Я вижу.

– Ты мне не веришь, а я тебе доверился, потому и пришёл к тебе разговаривать, а то ведь мог и заживо спалить!
– крёстный умел вести беседы, потому атаманил, и слушались его казаки не один десяток лет.

– Собака ты, крёстный - не взять тебе меня!

Корнила усмехнулся и стал крутить ус.