– И твое сердце не сжимается, когда ты вспоминаешь, с ч е м я пришла в твой дом?

– А твое сердце не разрывается от того, что я, поняв, что ты пришла в мой дом совсем не случайно, и г р а л любовь, отправляя тебя в Севилью? Я перестал играть, когда Гаузнер открыл мне правду. Тогда я снова позволил себе понять, что люблю тебя. Мы квиты, человечек. Я играл в такой же мере, как и ты... Скажи, когда ты полюбила меня?

– Когда нашла котенка.

– Какого котенка?
– удивился Роумэн.

– Рыжего. Я нашла его в Севилье. Он очень мяукал в подъезде. Когда я стала кормить его с рук, я поняла, что люблю тебя. А сначала я тебя ненавидела.

– Да?! Почему?

– Потому что мне сказали, что ты держишь в своих руках все нити, потому что немцы перешли в твое подчинение, тебе известно, кто погубил моего папу, ты поддерживаешь этого человека и лишь в твоей воле открыть мне это имя... Или нет... Я мучительно боялась признаться себе в том, как ты мне мил... Ну, спрашивай... Ты же хочешь спросить...

– Да.

– Ты хочешь спросить: ложась с тобой в постель, чувствовала ли я тебя, желала ли? Да?

– Да.

– Ну, тогда я отвечу... Я потому и напилась в тот день, что ничего не хотела... Я никогда, никогда, никогда, никогда не хотела этого... Ни с кем... Знаешь, почему женщины несчастнее мужчин?

– Не знаю.

– Потому что вы не можете спать с той, которую не хотите... У вас это просто не получится. А женщине приходится... Вот я тебе все и сказала как наизнанку вывернулась. И сажусь писать книгу про агента Гитлера. Только писать я буду на своем языке, а ты сделаешь авторизованный перевод, ладно?

– Авторизованный? Это как? Больше заплатишь?

– Да, в триста сорок два раза.

– Хорошо, - он поцеловал ее в нос.
– В Голливуде сразу же заключим договор. Только, пожалуйста, любимый мой человечек, нежность моя и чистота, никогда не таи в себе вопросы. Я тебя очень чувствую, я чувствую тебя постоянно, я, как радио, настроен на тебя, поэтому воспринимаю твои п е р е п а д ы словно свою боль и начинаю копаться в себе, и замыкаюсь, и свет мне делается не мил... Понимаешь? Запомни раз и навсегда: американцы не боятся вопросов - самых прямых и нелицеприятных. Но мы бесимся, чувствуя, что нас хотят спросить, но отчего-то не спрашивают. Тут мы начинаем терять веру, понимаешь?

– Спасибо, что ты все это говоришь мне.

– Мне стало так спокойно, что снова захотелось поспать.

– Не надо. Через полчаса мы прилетим, будет болеть голова... Аспирин действительно здорово помог.

– А я что говорил...

– Пол, а на каком языке мы сейчас с тобой беседовали?

Он недоуменно посмотрел на нее:

– Черт, действительно? На каком?

– На немецком, любимый.

– Правда?

– Правда. Ты меняешь языки, как носовые платки. И по-испански можешь так же?

– По-испански мне легче, я и думаю-то на испанском. Неужели мы говорили по-немецки?

– Ты правда не помнишь?

– Даю тебе слово.

– На немецкий перешла я. Пол.

– Почему?

Она кивнула на человека, который сидел в кресле перед ними:

– Джентльмен очень интересовался нашим разговором.

– Тебе показалось.

– Нет. Он очень интересовался нашим разговором. А в тебе я открыла еще одно удивительное качество: ты доверчив, как маленький.

Он покачал головой:

– Неверно. Маленькие более недоверчивы, чем взрослые. Попробуй, помани на руки малыша, если ты не брит и неряшливо одет... Он так зальется плачем, так станет хвататься за маму...

– Если поманит женщина - пойдет.

– К тебе - может быть. Я бы на его месте пошел. Сразу же. А к какой другой женщине - будет раздумывать. Я очень часто вспоминаю свои чувствования, когда был маленьким. Правда. Я с годами научился верить людям. Чем больше меня обманывали, тем больше я верил. Очень странно. Знаешь, это как в боксе навязывать сопернику ближний бой. Надо навязывать окружающим доверчивость, тогда им будет стыдно делать тебе зло. В каждом человеке живут и бог, и дьявол: кого в нем вызовешь, того и получишь.

Криста снова поцеловала его руку.

– Только б подольше все это продолжалось, - шепнула она, - только б это продолжалось как можно дольше, боже милостивый... Я никогда, никогда, никогда, никогда не была такой счастливой, как сейчас.

Когда в аэропорту Лос-Анджелеса он бросился к Грегори Спарку и Элизабет, чуть не сшибая всех на своем пути, Криста вдруг сделалась белой, как бумага, ноги ее ослабли, она прислонилась к стене. Так же побледнел и Спарк, когда увидел ее, поняв, что она и есть миссис Роумэн.