– Уходи, - упавшим голосом произнесла Арина.
– К нему с открытой душой, а он с грязью. Пожалел бы мою память, раз не жалеешь меня. А теперь и вспоминать не о чем. Пошел.

– Ладно, ладно, - озадаченно бормотал он, уже из сеней. Звякнула щеколда, дверь открылась, но в последний момент Игнат раздумал уходить, вернулся к столу.
– Все равно, как ни гордись, мы с тобой два сапога пара.

Эх, была не была, покажу одну диковинку! Хитрая диковинка...
– Он пошарил во внутреннем кармане пиджака и, сделав резкий выброс руки, шлепнул по столу сберкнижкой.
– Чего бы мы вдвоем наворочали, глянь!

Арина, странно успокоившаяся, взяла сберкнижку, расправила на ней завернутые углы, но раскрывать не стала, только загадочно усмехнулась и швырнула ее к порогу.

– Купить хочешь? Не на ту напал. Не покупаюсь я, Игнат.

– Чужими деньгами не сильно-то кидайся!
– крикнул он, поднимая книжку. Выпрямился, с подчеркнутым достоинством одернул дубленку.
– До свидания, голубка...

Однако стоял в сенях, не трогался с места.

– Сердишься?.. Ну прости, если что не так вышло.

Сама понимаешь, в этом деле трудно сдержаться. Не камень ведь... А вообще я хотел с тобой по-хорошему, по-серьезному...

– Катись.

– Одного не пойму: чего ты взбеленилась? Какая муха тебя укусила... Может, про Костю вспомнила, про этого травника?

Арина, уставившись неподвижным взглядом в темное окно, ничего не ответила. В глазах ее светились набежавшие слезы.

Игнат накинул петли дубленки на блестящие металлические пуговицы и вышел во двор на ветер, остановившись в полосе света, струившегося из окна. Шляпу он держал в руке, волосы на голове шевелились.

Потом она услышала, как гулко хлопнула и, заскрипев, опять с шумом распахнулась калитка, - видно, под резким порывом ветра.

Игнат ушел.

Арина заперла дверь, потушила свет и села за стол...

Утром она высвободила онемевшую руку из-под тяжелой головы, посмотрела в окно. Медленно растекались по небу оранжево-дымные сполохи; в щели между рамою и стеклом сквозили струйки холода. Арина посидела несколько минут в горьком раздумье, затем, словно опомнившись, надела пальто. Нехорошо было на душе, хотелось заплакать навзрыд, кинуться вон из хаты и куда-то бежать, мчаться без оглядки. Но слезы точно высохли все, ноги в туфлях за ночь затекли и ныли, да и бежать было некуда.

И она пошла на ферму. Ветер дул в лицо, рвал на ней платок, взметывал льдинки. И шла она прямиком по незапаханной ершистой стерне, колола себе ноги, но боли не чувствовала. Уже у коровника перевела дыхание, постояла в затишке и обнаружила, что на ней туфли, а сапоги дома остались. "Заперла ли я хату?
– испугалась Арина, но тут же успокоила себя: - Не заперла - и ладно. Вор к нам не зайдет".

Всю неделю Арина беспросветно колготилась на ферме, домой прибегала лишь ночевать - и то в сумерках, чтоб никто не видел ее. Дни тянулись, не принося облегчения.

Игнат тоже затаился, ушел в себя. Ждал счастливой перемены в отношениях с Ариной. "Набивает себе .цену, - рассуждал он, томясь на отцовской печи под дерюгой.
– Ладно, все перемелется - мука будет". История с Ариной избавила его от скуки и одиночества, все мысли были заняты одним: что же дальше будет? Теперь Игнату даже с Федором не хотелось встречаться. Под вой ветра в трубе хорошо мечталось одному. За окнами пуржило, несло непроглядно-густым снегом. И вот Федор заглянул к нему в тот самый день, когда Игнат не был расположен принимать гостей.

Федор долго топтался в коридоре, обметал снег с валенок, намеренно громко кашлял. Игнат не пошевелился под дерюгой, не откликнулся. Лежал, глядел в потолок, думал о своем.

– Метет, - с порога сказал Федор.
– Аж глаза залепляет... Зима!

Игнат молчал. Федор присел на лавку:

– Спишь?

– Греюсь, - заворочался Игнат.

– Я с делом к тебе. Поговорить нужно.

В тоне соседа Игнат уловил какой-то скрытый вызов, откинул край дерюги, уставился на него осоловевшими от тепла глазами:

– С каким делом?

– Ты убил Лотоса? Зачем?

Игнат поразился прямоте его вопроса, рывком сдернул с себя дерюгу, сел, обхватив колени.

– Больше у нас некому. Ты.

– А почем знаешь?!

– Знаю.

– Ну я!
– взорвался Игнат, сверля темными буравчиками глаз Федора, который тоже смотрел на него в упор - тяжело и осуждающе.
– Думал, лиса, и выпалил. Глаз подвел.

– Брешешь.

– А тебе, значит, собаку жалко? Вот что... Собаку на друга меняешь...