– Я ее не осуждаю, - Костя тер кулаком лоб, передергивал плечами. Себя казню.

– За что?

– Я недостоин ее любви. Я хуже Арины.

– Грешно за это казнить себя, - горячо возражал Евграф Семеныч. Гордись: и ты дарил ей радость. Познавшие любовь навек счастливы. Смотри на меня. Я вдовец, один как перст на свете. А счастлив: любили меня, и я любил. Это редко бывает, Костя. Этим надо дорожить...

– Эх, Семеныч, - Костя мотал головой.
– Семеныч...

Укутанная в пуховую шаль, однажды вечером набрела на огонь сторожки Марея. Ветер выл на все звериные голоса, в воздухе беспорядочно сшибались снежинки.

Марея постучалась - раз и другой. Переступив заметенный снегом порог, с неудовольствием отметила про себя, что Костя не один: Евграф Семеныч горбился у плиты.

Марея, не здороваясь, сдернула с головы шаль.

– Позвольте спросить, как вас занесло сюда в столь поздний час? стараясь выражаться изысканно в обществе женщины, обернулся к ней Евграф Семеныч.

– Меня ветром прибило к вам.
– В голосе Марей прозвучали сердитые нотки. Она покосилась на угрюмо молчавшего Костю, сказала: - Вечно у тебя гости, даже чихнуть боязно.

– Извольте!
– Евграф Семеныч с готовностью вскочил на ноги.
– Если секреты у вас, я удалюсь.

– Побудьте, - сказал ему Костя.
– Вы не помешаете.

Марея поджала губы, опечаленно вздохнула. Черты ее худого лица, будто занемевшие на морозе, понемногу смягчались, приобретали живость. На щеках слабый румянец тлел.

– Отогреюсь у вас. Супу сварить?

– Спасибо. Мы уже вечеряли, - ответил Костя.

– Всегда я не вовремя. Ладно, сейчас побегу. А то как запуржит - не выберешься.

Марея расстегнула плюшевый жакет, поправила на себе крупно вязанную шерстяную кофту, подсела к плите. Приоткрыла железную дверцу, грустно и пристально глядела в гудящий огонь. Схваченная синеватым пламенем, коробилась и потрескивала березовая кора на чурках. Жар проваливался вниз сквозь колосники поддувала, ярко светясь из квадратного отверстия. Отблески его растекались на стене.

Марея встрепенулась, отодвинулась от плиты, из полосы устойчивого тепла:

– Пойду. Не буду надоедать вам.

– Побудьте еще, Марея Петровна, - просительно, однако не слишком настойчивым тоном сказал Евграф Семеныч.

– Нет уж, нагостевалась.

Костя облачился в тулуп, решив проводить ее до большака. Шли, прислушиваясь к ветру. Кусты шиповника вздрагивали и гнулись, позванивая обледенелыми ветками. Над буртами снег вскипал, свивался в жгуты.

Кювет у большака до краев занесло. Сама же дорога была черно-белесой, почти голой; дымные змейки остро, колюче вспыхивали над ней. Костя помог Марее перепрыгнуть через кювет и, придерживая рвущиеся в сторону полы тулупа, с болью, с участием спросил:

– Добежишь? А то останься у нас, переночуешь...

Вся на ветру, в длинной бьющейся юбке, в сапогах,

Марея обернулась на его голос:

– Говорила тебе: балуется она. Не верил. Теперь-то убедился?

– Иди, Марея... Знобит.

– Что все гонишь? Гони, а все одно меня когда-то покличешь.
– Марея потуже затянула концы шали и быстро зашагала по дороге.
– Ты - мой! крикнула издали.

"Мой, мой!.." - понеслось куда-то во мглу.

Костя заложил руки в нахолодавшие рукава тулупа и, не защищая лица от летящего снега, повернул назад...

– Проводил?
– уставился Евграф Семеныч на едва успевшего войти друга.

– Ага.

– Ну и хороши современные женщины! Цепче репейника... Да не ведает Марея Петровна, к кому пристает.

Совсем не ведает.

– Жалко ее, - мрачно сказал Костя.
– Хоть бы вы потолковали с ней. Больше не могу, Семеныч. Раз у ключа, в Черемуховой балке, наговорил ей обидного, а после мучился.
– Он выпростал руки из тулупа, кинул его на спинку кровати.
– Сердце и у Марей бьется для счастья.

Потому и ее обижать страшно. Никого обижать нельзя.

Евграф Семеныч заночевал в сторожке, расстелив на полу у теплой плиты свое пальто и Костин тулуп. Чуть свет схватился и - бегом к себе печь топить, чтоб стены не настыли. Ветер улегся, утро стояло ясное, морозное.

Сугробы в поле стыли волнами, как белый песок в пустыне. После ухода Ёвграфа Семеныча Костю совсем одолела тоска. От нее он не находил себе места.

Он выгреб из плиты нагоревшую золу, прочистил колосники и, отнеся ведро в поле, рассыпал ее по снегу Затем достал из-под кровати топор и, потирая на морозе руки, с жаром принялся рубить дрова. Покончив с ними, сложил поленницу у стены, куда меньше всего мело, взял деревянную лопату и прочистил дорожки к буртам! хранилищу и к большаку.