– Помнишь еще другие времена?
– спросил Артем.

– А кто их не помнит? У меня здоровье плохое, по лагерям зугубил, а память хорошая, не жалуюсь.

Говоря это, Гнеушев выставлял на стол закуску.

– Ты сиди, сиди, - остановил он Артема, увидя, что тот собирается помочь ему.
– Я сам все сделаю, да и помошница у меня есть. Антоновна!
– громко позвал он кого-то из глубины дома, - иди сюда, гости у нас.

На его зов вышла полноватая, крепкая на вид женщина лет за пятьдесят в домашнем платье и аккуратном фартуке.

– Знакомься, Артем, это Антоновна, как жена моя померла, так и живем здесь вместе, чтобы не скучно было. За хозяйку она у меня.

Антоновна принялась хлопотать.

– Ты в подвал спустись, - приказал Гнеушев.
– Грибками своими угостить надо, огурчиками.

Женщина послушно исчезла в дверях.

Артем достал из дипломата красивую фирменную упаковку.

– Коньяк французский.

– Ого!
– Гнеушев открыл коробку и взял бутылку в руки.
– Вот за это спасибо. Побаловать решил старика.

Артем молчал. Побаловать! У старого Гнеушева денег хватит, чтобы половину дачного поселка скупить на корню. Только жаден он сверх всякой меры. Про него говорили, что он нужду справит, а потом обернется и прикидывает: а нельзя ли эту кучу еще куда-нибудь использовать?.. Вряд ли с годами он стал щедрее, обычно бывает наоборот.

Антоновна принесла грибы и прочие разносолы.

– Брусничного сока отведай, - стал угощать Гнеушев.
– Полезная вещь. А ты иди, матушка, иди, - ласково, но таким голосом, что ослушаться было нельзя, сказал он хозяйке.
– У нас с гостем разговор мужской пойдет.

Антоновна мгновенно испарилась.

– Нужда у меня к тебе, Петр Иванович, потому и приехал.

– Это понятно, без надобности про старика бы не вспомнил. Видно, большая нужда, если сам пожаловал. Я не ошибся?

– Нет.

– Только я сколько ни думаю, ума не приложу. Говори, не томи. Мне семьдесят годков этой зимой стукнуло. Здоровье слабое, нервничать нельзя, врачи не велели.

Артем смотрел в хитрые глаза старика.

– Я у тебя про Тихаря хотел поспрашивать, про те времена, когда он у Креста на побегушках был.

– Вона что... Давние времена вспомнил. Про те годочки только я да Ванька Глебов знали. Ванька тебе ничего не скажет, на том свете давно. Выходит, кроме меня, спросить не у кого.

Беглов молчал.

– А если я не захочу говорить, а?
– тоненько рассмеялся старик. Меня ведь не купишь, не запугаешь. Раньше Петьку Гнуса многие боялись, вот где все у меня были.
– Он сжал хилый кулак и противно захихикал.

Артем подумал, что свою кличку Гнус получил недаром. Подлый мужик, и всегда был таким. Есть у Беглова средство, которое заставит его говорить.

– Ну что ж, - равнодушно сказал Артем, подхватив на вилку шляпку гриба, - вольному воля. Ах, хороша чернушка, на зубах скрипит, хозяйка твоя дело знает, - продолжал нахваливать он.
– Не захочешь говорить, вольному воля, - повторил Артем.
– А спасенному, говорят, рай. Рая, правда, ни мне, ни тебе не видать.

– Это почему же мне не видать? Я от дел давно отошел, грехи свои старые замолил.

– Старые замолил, новые добавиться могут. В Оленьке, внучке своей, ты души не чаешь. Хорошая девочка выросла, поздний ребенок в семье, да и ты сам поздно женился, Оленька правнучкой твоей могла быть, если по годам считать.
– Артем, не чокаясь с Гнусом, выпил рюмку коньяку.
– Неплохой коньячок. Если ты место в раю присмотрел, там тебя таким угощать будут.

– Да ты что!
– заорал Гнус.
– На ребенка руку поднимешь?

– Чего ты орешь?
– грубо оборвал его Артем.
– Засох в своей деревне, как сморчок старый.
– Про ребенка разговора не было. Я тебя про Тихаря спрашивал. Не бесплатно, свое получишь. Я человек щедрый, не поскуплюсь. Внучке бриллианты в уши повесишь.

– Артем, зачем пугаешь старого человека, - захныкал Гнус.
– Я пошутил, а ты сразу пугать. У меня давление поднялось. Антоновна! заорал он, сверкая глазами.

Та прибежала, запыхавшись.

– Давление померь, сердце заколотило.

Беглов смотрел на этот спектакль спокойно. Пусть потешится. Он видел, что сломил Гнуса и тот куражится для порядку.

Гнус кряхтел и сопел, мучая терпеливую женщину придирками. Артем пожалел ее: тяжело хлеб бабе достается.

– Она жена тебе?
– спросил он, когда Антоновна ушла.

– Нет. Я не хочу, так живем. Ее сын из дома попер, она, дура, на него имущество записала раньше времени. Я к себе взял. Живет, как у Христа за пазухой.