Чем дольше он говорил, тем спокойнее становилась Валерия. Ее милое заплаканное лицо выражало непреклонную волю. Она взяла его руку в свои маленькие ладони.

– Ты так говоришь, словно я готовлюсь стать женой декабриста или подругой революционера.
– Она улыбнулась своей шутке.
– Хватит запугивать меня сложностями. Надо же, - потянулась к нему, - первый раз встретила настоящего мужика, и на тебе - в шею гонят.

– Кто тебя гонит, глупая?
– Он обнял ее и вдохнул запах волос, который стал для него родным.

Она обхватила его за шею.

– Знаешь что, - тихо вдохнула ему в самое ухо, - давай прекратим эти разговоры. Я все поняла. Я не хочу без тебя. И больше не будем об этом говорить. Ладно? Налей мне коньяку. Обычно не пью крепких напитков, но сейчас, чувствую, надо.

Она сидела, притихшая.

– Я так устала от этого разговора.

Лера взяла Тишку на руки и уселась с ним вместе к Артему на колени.

– Смотри, как притих, хозяина почувствовал, тоже, видно, устал, бедняга.

Она вытянула руку и снова залюбовалась браслетом.

– Ленка обомрет.

– Почему?

– Потому. Мы с ней обе такие невезучие на мужиков. К присутствующим это, конечно, отношения не имеет. Но правда, Лена только с виду рассудительная, а всегда в такое дерьмо влезет, что только диву даешься. Меня ругает, а сама... Где она только находит этих мудаков, ума не приложу.

– Не ругайся.

– Постараюсь. Сейчас я тебя развлеку, хочешь?

– Давай.

– Первый раз она влюбилась в специального корреспондента одного известного издания. Я забыла какого, но это не важно. Он - журналист с именем, из Франции вернулся, она - только-только МГУ закончила. Любовь вспыхнула безоглядная. Она на него смотрела как на икону. Он женат, конечно, но тоже увлечен. Ленка жила на жалкую зарплату с больной матерью пенсионеркой, а он - матерый журналюга с приличным окладом и хорошими гонорарами. Так что эта гнида делала? Пригласит Лену к себе домой, пока жены нет, и начинается цирк. Сначала он ее, извини за выражение, отдерет, как следует, в царских аппартаментах, на роскошной кровати белого арабского гарнитура, - я забыла сказать, он жил, да и сейчас живет, в знаменитом "доме на набережной", где Театр эстрады, а потом начинает наряды жены показывать. Подведет к зеркальному шкафу, дверцы раздвинет и говорит: это Верочкина норковая шубка, это костюм из Парижа я привез, а это платье английское приятель недавно переслал со знакомым дипломатом. Это то, это се. А у нас в ту пору не то что платья английского, трусов приличных не купишь. А Ленка потом идет домой и слезы от унижения глотает по дороге. Бедная церковная мышь. Думаю, у этого мужика с психикой было не все в порядке. Как тебе этот рассказик?

– Нормальный.
– Артем всматривался в Лерино лицо, ставшее ожесточенным. Такого презрительного выражения в ее глазах он еще не видел.

– Эта история давняя, из времен развитого социализма, продолжала Валерия.
– Господа капиталисты тоже недалеко ушли. Прошлой весной Ленка опять засияла: влюбилась. Все уши мне прожужжала, бизнесмен, бизнесмен... Летом пригласил ее поехать с ним вдвоем на недельку отдохнуть. Порадовалась за нее: расслабится человек, получит положительные эмоции.

– Отдохнула?

– Лучше некуда. Она от него сбежала. Когда ко мне ворвалась, я испугалась, подумала, случилось что-то серьезное. Злая, как черт, лицо перекошено. Господи, говорит, есть ли вообще на свете щедрые мужики, которые цветы дарят, подарки?! Да черт с ними, с подарками, обойдусь, хотя бы отношение нормальное было. Ждешь праздника, а получаешь... Ты думаешь, говорит, чего я удрала? Рассказывать стыдно. Противно все и обидно. А, главное, как будто я с него чего-то требовала. Нет, сам заладил, как в песне: "с неба звездочку достану и на память подарю". Таких идиоток, как я, надо учить и показывать по телевизору для рекламы. Чтобы другим неповадно было.

– Лихо про мужиков.

Лера смутилась.

– Ты не думай, и Ленка, и я - мы нормальные женщины, просто очень противно, когда к тебе относятся потребительски. Знаешь, как хочется иногда праздника, чтобы тебе цветы дарили...

– Насчет цветов я, извини, не подумал.

– Да что ты, - замахала Валерия руками.
– Тебе ничего нельзя говорить, оказывается, все воспринимаешь на свой счет.

Она заглянула в его глаза и сказала:

– Артем, я видела, что ты почему-то заинтересовался моими серьгами. Еще в тот вечер в ресторане, когда их увидел, хотел про них расспросить, верно?

Беглов, расслабившись после рассказа Валерии про свою подругу, посуровел.

– Верно.

– Это бабушкины серьги. Все, что осталось от ее гарнитура. Еще были брошь, кулон и перстень, они после смерти бабушки Даши моей маме достались. Кулон и перстень мать носила, серьги нет, на них застежки слабые, боялась потерять. Когда самолет разбился, на ней тоже кулон с перстнем были надеты...

– А брошь?

– Бабушку обокрали в сороковом году. Она в тот вечер поехала в театр, серьги, кулон и перстень на ней были. Брошку не надела, потому что та к платью не подходила. Это уже родители рассказывали. Кое-что в квартире еще взяли из драгоценностей, но бабушка больше всего по брошке из гарнитура убивалась. Фамильная реликвия. Да, картину в тот вечер украли, - вспомнила Валерия.
– С дарственной надписью самого художника. В семье ею очень дорожили. Бабушка говорила, что какое бы плохое настроение у нее ни было, подойдет, посмотрит несколько минут, пообщается, и все как рукой снимет. Легкий, весенний пейзаж. Бабушка его своим талисманом считала. Когда умирала, все про него спрашивала, родителям что-то наказать пыталась.

– Чья картина?

– Акварель Серова.

– Понятно, - пробормотал Беглов.

– Серьги бабушкины я берегла, думала, когда совсем прихватит, дышать нечем станет, тогда продам. Всего два раза в жизни их надевала. В тот вечер в казино хотела тебя поразить.

– Тебе это удалось, - очень серьезно сказал Артем.

В его голове мгновенно начался отсчет. Тихарь в сороковом году пацаненком был. Не мог он совершить такую кражу. Он в Москву в сорок втором или в сорок третьем приехал, сам говорил, вспомнил Артем. Значит...