— …а всего заведём пятерых. Эд, ты меня слушаешь?

— Ага… не больше двух.

— Что? В смысле «не больше двух»?! У меня в семье детей пятеро было и ничего…

— А в моей было двое, — перебил Эд. — Сойдёмся на троих?

— Четверых.

— Четвёртый если случайно получится, — пожал плечами Эд.

— Ладно, — проворчала мама и снова занялась маленьким Эдом. — Пойдём ещё птичек посмотрим.

Не то интуиция, не то воспоминания подсказывали, что сейчас начнётся худшая часть в памяти мамы и учителя.

Главы 72–73. Луна.

…

72. Луна.

…

Перед глазами быстро промелькнул выпускной вечер. Вручение дипломов, поздравления, вальс… много чего, но это воспоминание не было таким уж важным. Всего несколько секунд я провела в нём и погрузилась в новое.

— Цифи, — Эд, почему-то с завязанной платком головой, встал за спиной у мамы, готовящей на его кухне ужин.

— А?

— У меня новость. Ты только не психуй, пожалуйста.

— Что ты сделал? — она отложила нож и сполоснула руки.

— Подстригся.

Мама быстро развернулась, прошлась по жениху взглядом и грубовато сдёрнула с его головы ткань. От роскошных локонов осталась лишь миллиметровая щетина.

Мама с ужасом смотрела на остатки причёски.

— Мне же в казарме жить, — Эд потёр кончик носа, отводя взгляд. — Все эти вши, воды не будет подолгу. Пустыня же.

— Тебя распределили в пустыни?

— Ага. Солена Роланда помнишь? Мы с ним в одну часть попали.

— Господи, и это вот так ты будешь смотреться на свадебных портретах?

— У меня волосы быстро растут, особенно летом, — пожал плечами Эд и отмерил в воздухе сантиметров семь. — Будут примерно такие, если выпрямить.

— Какой ужас, — мама тяжело вздохнула.

Замелькали короткие фрагменты. Эдмунд уехал, мама заканчивала приготовления к свадьбе, наконец, заказала платье. Из пустынь ей приходили письма, вполне жизнеутверждающие: Эд поладил с сослуживцами, полюбился командирам, хорошо справлялся со своей работой и быстро учился.

Вдруг из лиловой дымки раздался взрыв. Папа и Эдмунд подскочили с песка и под дождём из кровавых ошмётков побежали прочь. Слышались чьи-то крики, выстрелы, им вслед летели плетения и снаряды. Я не понимала, что происходит, но это, очевидно, было и не важно. Важно было лишь то, что в этот момент Эду было страшно и больно от осознания гибели множества товарищей и хороших друзей.

Мне вдруг стало не по себе от его эмоции. В абсолютно уравновешенном добром парне вдруг проснулось желание убивать и калечить.

От него начали расходиться белые кольца энергии. Из-под ног вражеских солдат вырвалась крапива. Она ломала орудия и хватала магов и солдат, кто не мог или не успевал отбиться. Эд не надеялся победить таким образом, но им с папой нужно было время, чтобы скрыться.

Привыкнув за прошедшие воспоминания считывать душевное состояние учителя, я ощущала, как крапива наносит вражеским бойцам увечья так чётко, словно самолично отдавала растениям приказы.

Ужасный образ сменился лицами двух измождённых парней.

— Эй, Крапивник, ты это видишь? — папа вдруг указал на полуразрушенные башни старого города средь бурых скал.

— Там должна быть вода, — Эд развязал узел из рукавов, держащий куртку на поясе, и, надев её, активировал все защитные артефакты. — Иначе никто не построил бы тут город.

— Вопрос только в том, почему его забросили, — папа тоже включил защиту. — Либо колодцы пересохли. Либо кто-то подселился…

Мир воспоминаний дрогнул. Возник образ колодца в заброшенном городе.

Отвратительное существо, называемое личем, приближалось к парням, медленно пятившимся от колодца. Оно было одето в грязный серо-коричневый балахон. Кожа его была серо-зеленоватой, как пересохшая земля. Глаза не имели белков, а щёки были разорваны, позволяя раскрывать рот шире нормального. Зубы отчего-то стали зелёными. Передвигалось оно с хрипом, скрючившись, но в силу огромного роста, оставалось выше его жертв.

Маленькие тёмно-серые твари, подобные ему, выглядывали из каждой щели города. Они ждали разрешения полакомиться трупами, но не могли напасть прежде, чем лич выкачает из жертв всю энергию.

Пытаясь убедить себя, что всё нереально, я непроизвольно держалась рядом с отцом и учителем, избегая смотреть в чёрные глаза лича. Они словно заставляли снова и снова проживать самые ужасные воспоминания. И в первую очередь вспоминать о разломах. Сейчас покалечат Эда.

— Не надо… — я зажмурилась, прячась за юношами.

Шипение стихло, как и гудение приспешников лича.

Мы с Эдмундом почти одновременно открыли глаза у костерка.

Была глубокая ночь. Пробирал холод, и всё тёплое, что было в распоряжении товарищей, лежало на Эдмунде.