Тонкий, всепроникающий запашок гниющих фруктов.

Тщательно контролируемое безумие — судя по спокойному, чуть снисходительному голосу. Но уже НА ГРАНИ — судя по тому, что запах гнили становился всё сильнее…

Дурные мысли тоже воняют — это я понял давно, ещё будучи живым. На войне очень быстро учишься пользоваться ВСЕМИ органами чувств.

Или умираешь.

— Поверьте, господин Стрельников. У пленников есть куда более насущные желания, — сказал этот спокойный, но при этом совершенно невменяемый голос. — Например, желание не испытывать боли. Или хотя бы, чтобы она не была такой интенсивной. Желание умереть — чтобы прекратить мучения…

Я усмехнулся.

— В обоих случаях вы прокололись, — сказал я как можно небрежнее. — Боль — мой давний союзник. Мы с ней, можно сказать, заодно. Помогает, знаете ли, не забывать, на каком я свете. Ведь уже мёртв. И боль — просто повод почувствовать себя живым.

— Но ведь есть ещё НЕБЫТИЕ, — нетерпеливо перебил голос. — Полное исчезновение, забвение настолько глубокое, что и сама память о вашем существовании будет стёрта.

Было такое чувство, что обладатель голоса привык участвовать в диспутах. Научных, или нет — это ещё бабушка надвое сказала, но спорить он любил, это уж как пить дать.

Я пожал плечами.

Сеть мелодично зашелестела, причиняя такие муки, что я едва удержался, чтобы не заскрежетать зубами.

И вместо этого улыбнулся.

— Отправив меня в небытие, вы ОКАЖЕТЕ МНЕ УСЛУГУ, милейший, — сказал я. — Став нежитью, в глубине души я человек мирный. Но видите ли, в чём дело: пребывая в столь незавидном положении, оставаться пацифистом довольно затруднительно. Иными словами, мною овладевают всё более первобытные инстинкты. И когда они вырвутся на свободу…

Я не договорил. Всегда нужно оставлять пищу для воображения.

И он отступил. Подошвы ботинок негромко шаркнули по пыльному полу, дверь скрипнула на ржавых петлях.

Вонь гнилых фруктов стала сильнее.

— Не пытайтесь освободиться, — сказал голос. — Это сплав. Палладий, золото, медь. Эти путы невозможно разорвать. А ещё в них столько серебра, что я вижу, как от вашей кожи поднимается дым. И кстати: запах хорошо прожаренного стейка — это тоже вы, господин Стрельников.

— Зачем я вам? — спросил я, когда туфли почти скрылись в ослепительно-светлой полоске приоткрытой двери. — Вы могли меня убить, но зачем-то я вам нужен. Могу я узнать, зачем?

Он помедлил.

Но всё-таки ограничился банальным:

— Скоро узнаете.

И вышел, хлопнув дверью.

Я остался в темноте. И продолжил попытки освободиться.

Он был прав: на разрыв сеть была чрезвычайно крепка. Мне только удалось растянуть пару ячеек, но в них всё равно не пролезла бы даже ладонь.

Вероятно, в «застёгнутом» состоянии сеть держит мощный магнит, и как я её ни дёргал — всё было бесполезно.

Любопытно то, что больше негативных чувств я испытывал не по поводу самого пленения, как такового. А по поводу предательства Гоплита.

Сейчас я мог только гадать, почему проникся к древнему ящеру такой симпатией.

Доверие.

Такое же бесполезное чувство, как и надежда.

Несмотря на злость, на боль, на дикое чувство вины — не оправдал доверия Алекса, попался, как последний лох — я уснул.

Впал в летаргическое состояние, энергосберегающий режим.

Не очнулся, даже когда меня опять потащили, и пришел в себя уже наверху — в совершенно другом месте.

Тут не было подвального запаха гнилой картошки, а поверьте, этот овощ может вонять так, что и правда захочется сдохнуть.

В широкие окна пробивался серенький вечерний свет, а на стене висел плоский телевизор.

Сеть с меня не сняли, зато прислонили к стене в полулежачем положении, чтоб я мог видеть экран.

Любопытно.

Когда тот загорелся и перед моими глазами поплыли круги, я оживился: неужели меня пытаются загипнотизировать?..

Дилетанты.

Могли бы догадаться, что у мертвеца в принципе нет такого понятия, как психика.

Я также поддаюсь гипнозу, как и дохлый, провалявшийся месяц в канаве, суслик.

Круги и спирали сопровождались ритмичным щелканьем. Я не мог понять, исходит оно из динамиков телевизора или звучит само по себе. Но это не важно: просто мне становилось скучно, и я искал любой повод, чтобы занять мозг.