— Мы готовы, — сказал боец, возникший из мешанины теней.

— Тогда идём.

Я поднялся. И с разбегу преодолев забор, спрыгнул на ту сторону.

Я был ещё в воздухе, когда мне на плечи пала серебряная сеть. И если б я не был в таком шоке, а сеть не затянулась мгновенно, образовав вокруг меня непроницаемый мешок, я мог бы вырваться.

В конце концов, серебро — довольно мягкий металл.

Предательство, — билось в голове. — Древний ящер просто задурил мне голову. Он КУПИЛ себе безопасность, заманив меня в ловушку.

Сеть обжигала так, словно меня бросили в котёл с кипящим маслом. Но к этой боли я привык, и всё-таки попытался освободиться.

К сожалению, время было упущено, серебряная проволока раскалилась, от меня повалил дым…

Я катался по траве, словно дикий кот, разве что, не визжал. А они стояли вокруг и смотрели.

Когда я говорю «они», я не имею в виду оборотней-ящеров. Скорее всего, убедившись, что меня взяли, они просто растворились в сумеречном парке и вернулись к своему древнему вожаку.

Ловушка была простой и эффективной: Гоплит, рассказав о маленьких детях, надавил на моё сострадание, на чувство долга, на человечность, в конце концов.

Я ПРОСТО НЕ МОГ сказать: дети — это не моя проблема. Пускай спасаются сами…

И вот теперь они стояли и просто ждали, когда серебро выпьет все мои силы, когда я перестану рычать и биться в судорогах, как дикий зверь.

Они — это люди в серых халатах.

И вот что я вам скажу: таких странных и страшных людей мне видеть ещё не доводилось.

Когда я перестал шевелиться, они подцепили сеть длинными крючьями и потащили внутрь здания…

Я почти ничего не видел.

Здоровый глаз постоянно слезился, и почувствовав кровь на щеке, я лишь пожалел, что слёзы — напрасная трата влаги.

Меня утащили в подвал — я в буквальном смысле пересчитал три пролёта ступенек собственным хребтом, и бросили в промозглой камере, среди запахов гнилой картошки и писка мышей.

Сеть с меня не сняли.

В темноте, ощущая нестерпимое жжение, я вновь представил себя в гробу, в том далёком времени, когда я только сделался нежитью, и мои друзья опасались, что восстать я могу не стригоем, а обычным упырём, вурдалаком, для которого кол в сердце — это единственное оставленное судьбой милосердие.

Сколько пафоса, поручик. Сколько патетики.

Тьфу на тебя три раза.

Как ни странно, мысль о том, что я снова в гробу, помогла успокоиться и даже придала сил.

Трое суток пролежал я тогда, ни жив, ни мёртв, в непрерывной агонии.

И — ничего. Даже с глузду не двинулся.

Ну, во всяком случае, не совсем.

Уж временами-то меня можно считать вполне адекватным.

Задышав ровнее, я попытался принять такое положение, чтобы сеть как можно меньше касалась обнаженной кожи, которой, если уж на то пошло, было не так много: лицо и руки.

Сквозь одежду серебро жгло не так уж и сильно.

Паника. Вот как это называется, поручик.

У тебя случилась элементарная паническая атака, мон шер ами.

Если б не она — ты бы освободился сразу, не сходя с места.

Я пошевелил ногами.

И правда: при известной ловкости и хладнокровии, я мог бы ослабить сеть настолько, чтобы выбраться.

На это потребуется время, но кто сказал, что у меня его нет?

Свет ослепил мой единственный здоровый глаз: кто-то приоткрыл дверь.

Убедившись, что я всё ещё связан, этот кто-то вошел и приблизился ко мне — я видел только ноги, в прекрасно начищенных итальянских туфлях, в дорогих брюках…

— Пытаетесь освободиться, господин Стрельников? — спросил тихий интеллигентный голос.

В той позе, что я лежал, посмотреть вверх не было никакой возможности, так что оставалось полагаться на слух. И другие органы чувств.

— А разве это не естественное желание любого пленника — освободиться? — спросил я, постаравшись придать голосу оттенок лёгкой грусти.

Стопроцентный человек, — я чувствовал его запах. Кроме сопутствующих любому человеку запахов — мыла, еды, пота… Было что-то ещё.