Котов об этой его особенности знал. И тем не менее, сделал вид, что верит на слово.

Или… Он просто забыл?

— У нас и правда отнимут весь арсенал? — задал я следующий вопрос.

— Вестимо, — буркнул шеф, влезая в тёмное нутро лимузина. — Но до пяти вечера ещё много времени.

— Предлагаете кое-что припрятать? — быстро спросил я.

Просто сам я об этом думал с тех пор, как майор озвучил время изъятия.

Ведь зачем-то он это сделал, а?

Ведь мог бы — полномочия позволяли — нагрянуть с отрядом спецназа к нам домой, в то время как мы ни сном, ни духом. Но вместо этого вызвал к себе, наорал… И фактически, предупредил.

— Помнишь, мон шер, как мы с тобой были в рабстве у графа? — спросил шеф.

Прекрасно помню. Жуткое, выводящее из себя бессилие сделать что-либо против его слова. Муторная тоска, это чувство безысходности…

— Так вот тут совсем другое, — сказал шеф. — Такое чувство… — он пошевелил пальцами в воздухе. — Что Яшу кто-то просто убедил: ТАК будет лучше.

Я кивнул.

В таких вещах шефу я верил безоговорочно: интуиция, помноженная на громадный опыт, давали ему возможность судить точно и непредвзято.

— Воля у этого убеждальщика должна быть железобетонная, — сказал я.

Зная майора Котова, как знаю его я — побывав не в одной переделке, и не единожды готовясь умереть — рядом, плечом к плечу…

— Набери отца Прохора, — приказал Алекс.

Я и сам уже думал обратиться к чудо-отроку. Чем-то же можно майору помочь? Святой водой окатить, псалтирем по башке огреть…

Без него нам будет хреново. От слова совсем.

— Не отвечает, — сказал я спустя двадцать с лишним мучительно-долгих гудков.

Я вспомнил, как святой отец восседал на сцене театра, в новой рясе, с крестом на всё пузо и с распущенными по плечам жиденькими волосёнками.

Ничего не осталось от чудо-отрока в яркой кенгурушке и с хаером до середины спины.

— А прокатимся-ка мы за город, а? — легкомысленно предложил шеф. — К обедне аккурат поспеем.

Дорога до церкви святого Николая-угодника, в которой служил отец Прохор, отняла более часа.

Но нас на порог не пустили, даже в окруженный высоким каменным тыном двор не дали заглянуть.

Бабки-богомолки в серых мышиных платьях и таких же платках перекрыли вход плотно, давая понять, что готовы умереть, но не пустить отродье дьявола — это я — на святую церковную землю.

Алекса, которого они всегда боготворили, почти как отца Прохора, богомолки в упор не узнавали и только твердили: не велено, мол, и всё.

— К Гиллелю, — коротко бросил шеф, уместившись заново на просторном сиденье лимузина.

Суламифь послушно крутанула руль.

Я пригляделся к стригойке повнимательнее.

Ещё утром, везя нас на Ассамблею, она была раскована, машину вела свободно, ловко крутя руль тонкими смуглыми руками.

Сейчас же девушку словно подменили.

Губы плотно сжаты, глаза устремлены вперёд, на дорогу. Машина идёт рывками — словно иногда стригойка нервно жмёт педаль газа.

Зрачки глаз её напоминали булавочные проколы, только не в белой бумаге, а в серебряной амальгаме зеркала.

Внезапно мне сделалось жарко.

Развязав узел, я принялся рвать с шеи плотный, накрученный в несколько слоёв галстук, ощущая при этом, что удавка затягивается всё туже.

— Охолони, поручик, — Алекс положил прохладную ладонь в перчатке мне на запястье, и сразу сделалось легче.

Откинувшись на спину и запрокинув голову — словно у меня носом шла кровь — я закрыл глаза.

Что-то происходит.

Мысли были тяжелыми, как бетонные блоки.

Лениво вращались они в голове, с ободьев их капала густая чёрная жижа…

Что-то необычное, выходящее из ряда вон.

Что-то, о чём мы с Алексом не имеем ни малейшего понятия.

На воротах еврейского кладбища висел громадный амбарный замок.

Такого на моей памяти тоже ещё не было: кладбище было открыто круглосуточно, семь дней в неделю.

То, что здесь давно никого не хоронили, ещё не означало, что сюда никто не ходит.