– Эти документы, - блондинка показала пальчиком на паспорт пострадавшего, использованный авиационный билет и тощий бумажник.
– Они были у него в кармане?

– Да, - еле сдерживая вздох разочарования сказал полицейский.

– Странно...
– по-русски удивилась блондинка.

– Не понимаю?
– по-немецки переспросил полицейский.

– У меня сегодня свободный вечер, - сообщила блондинка на его родном языке.

– О!
– сказал чиновник, и немного подумав, добавил:

– О?

* * *

...А тем же вечером, когда полицейский чиновник катался с детьми на велосипедах, в палату, где лежал намибиец, зашли два белых человека. Один из них держал на вытянутой руке букет желтых роз, а другой похлопывал себя по ляжке свернутой в трубочку газетой.

– Здесь, - сказал по-русски тот, что с газетой.

– Ты уверен?
– переспросил другой.

– На сто процентов. С какой стати понадобилось бы этой дежурной вешать нам лапшу на уши? Она назвала эту палату.

– Он? Они подошли поближе.

Негр застонал под бинтами.

– Разве поймешь, когда он весь запакован? Но, по размеру, вроде подходит.

– Тогда нечего рассусоливать...

Сквозь дурманный сон африканец услышал какой-то клацающий звук, но не понял, откуда он идет, а в это время посетители уже достали из подплечной кобуры пистолеты с неуклюжими глушителями на стволах, и, как по команде, одновременно, произвели по десять выстрелов каждый в лежащего перед ними человека. По последней пуле они выпустили в замотанную бинтами голову.

Бросив на простыню, на которой кровавыми пятнами проступали следы от выстрелов, оружие, они собрались было уходить, когда один, тот, что поменьше ростом и криворотый, смахивающий на гоблина, хихикая, вернулся и положил сверху букетик цветов.

– От товарищей по оружию, - давясь смехом, пояснил он.

Белые так и не додумались выяснить, какого цвета кожа у человека под бинтами. На то они и белые.

Выстрелов не было слышно даже в коридоре, а труп медсестра итальянского происхождения обнаружила только утром.

* * *

Полиция, занимавшаяся расследованием этого убийства, так и не смогла допросить дежурную медсестру, потому что ее той же ночью застрелил из автоматической винтовки бой-френд, собиравшийся на военные сборы.

Спасаясь от жизненных неурядиц, Франсуа после дежурства в госпитале, накачался наркотиками, которые провез в страну неизвестный ему африканец. Франсуа, вообще-то, не был наркоманом. Так получилось. Ну и с девушкой, которой он снес половину черепа первым же выстрелом, тоже - так получилось.

Случай с Франсуа попал на первые полосы утренних газет. А про застреленного в госпитале намибийца - в самом конце. Он ведь не был гражданином этой страны, к тому же, этим наркодельцам - туда и дорога.

Оба случая попали в ленту новостей, их перепечатало до полусотни крупных газет по всему миру. И назавтра, если первого попавшегося спросить, кого убили, он бы, без сомнения назвал швейцарскую медсестру. А подумав, вспомнил бы про наркокурьера.

И не слова про собственного соседа.

Кстати, а что там, с соседом?

АЛЬПИЙСКАЯ ИДИЛЛИЯ

Пациента называли "Найк". Никто не знал его настоящего имени, и поэтому называли его Найком.

Именно такой фирмы были кроссовки, в которых он учился ходить.

Сначала он просто стоял, опираясь на специальные поручни. Секунд десять пятнадцать, пока не терял сознание от боли. Разорванные нервные корешки спинного мозга сигнализировали - у тебя нет ног, у тебя нет ничего, выше четвертого позвонка. То есть, мясо с костями и всякими там железами имеют место, но все равно вроде как убоина.

Найк приходил в себя, и снова пытался встать. Он так стискивал при этом челюсти, что оставшиеся зубы стесались примерно на треть.

* * *

Найк смотрел через толстое стекло окна палаты для на горы. Он любовался ими. И когда Альпы блистали под солнцем, и когда туман цеплялся за вершины, как тюлевая занавеска под сквозняком за ручку оконной рамы. Особенно ему нравился маленький замок, всего одна крепостная башня, высокая стена и двухэтажный дом. Все это умещалось на крохотном утесе у подножья огромной горы, заслонявшей небо. От персонала Найк слышал, что хозяева замка, поколения которых владели им с семнадцатого века, готовы уступить родовое гнездо всего за два миллиона швейцарских франков.