Вначале Лукерья с явным недоверием относилась к Любе, упрекала ее в неразумности. "И как это ты могла попасться к ним на крючок? Конфеткой они тебя, что ли, приманили?
– бубнила старуха.
– Ты только на меня, бабку глупую, не серчай. Я как понимаю, так и говорю. Но коли такое случилось, что же поделаешь? Ребеночка-то береги, он не виноват. Вон какой он становится славный! Пока ему сытно и тепло, а до всего остального ему нет никакого дела".

Люба покорно выслушивала замечания старой женщины и чувствовала в ее словах почти материнскую озабоченность. "Меня пугает, а сама как мать родная заботится обо мне и моем сыне".

Лукерья подолгу могла ворчать на Любу, но никогда не выносила на люди худой славы о ней. Этому, возможно, способствовало и то, что в большинстве домов поселка квартировали немцы.

Однажды ярким солнечным днем Люба вынесла ребенка из избы. На лужайке напротив дома играли в цветах ребятишки, по дороге изредка проходили немецкие солдаты, местные женщины.

Постояв у крыльца, Люба прошла за калитку и, став в тени березы, принялась укачивать сына.

– Ух, какой крикливый, ты гляди...
– сказал кто-то за спиной нарочито строгим голосом. И Люба, повернувшись, увидела перед собой высокого парня с полицейской повязкой на рукаве. Ничего не ответив, Люба продолжала убаюкивать неспокойного сына.

– Мужчина, сразу видать по крику, - назойливо продолжал полицай. Ишь, орет как...

– Проходи давай, - неприязненно сказала Люба.
– Чего тебе до крика его, сам небось не так еще орал.

– Да вы, дамочка, не беспокойтесь, я ребятишек не обижаю, - улыбаясь, сказал полицай и вдруг шепотом добавил: - Привет вам от отца.

– От отца?..
– повторила Люба, задохнувшись на слове.

– Угу, от Игната Зернова, - подтвердил полицай и громко продолжал: Во, заливается! Ну-ка покажись дяде...

Полицай приоткрыл легкое одеяльце и сунул в складку бумажный пакетик.

– Письмо вам, - тихо сказал он.

– Господи, папа жив, не верится, - сказала Люба.

Затем, опомнившись, удивленно посмотрела на полицая.

– А как же он узнал, где я нахожусь?

– У вашей матери, а ей адрес оставил обер-лейтенант Штимм.

– А вы-то видели папу?
– спросила Люба.

– Видел, - ответил тот.
– И отца, и ваших друзей.

– Друзей?! У меня еще есть друзья?..

– Отец ваш хотел бы повидаться с вами.

Лицо полицая стало строгим.

– Нам нужно условиться во всем. Есть в этом некоторая сложность.

– Какая же?

– Вы же знаете, всех мужчин призывного возраста немцы забирают и отправляют в лагерь. Так что...

– Да-да, я понимаю. Все не так просто.

– Смогли бы вы, скажем, отлучиться из дома и подойти к лесу? спросил он.

– Нет, это невозможно, сразу спохватятся, - ответила Люба.

– Жаль, - задумчиво сказал полицай.
– Ну что ж, тогда придумаем что-нибудь другое. Завтра, в это же время, сообщу...

Полицай поправил одеяльце и, подмигнув утихшему малышу, пошел вдоль дворов.

Взволнованная Люба вошла в калитку.

* * *

Штимм ночь провел один, без Любы, в своей офицерской квартире. В шестом часу утра он разбудил ее. Несмотря на то что его чисто выбритое лицо было спокойно, Люба сразу почувствовала, что Штимм необычайно встревожен.

– Срочно еду в управление, - объяснил он.
– Если возникнут какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, немедленно дам знать. В крайнем случае, пойдешь к Отто, он будет знать, что делать.

– Что-то случилось?

– Ничего особенного. Полагаю, пойдет речь о формировании новой части для отправки на фронт.

– Значит, ты уедешь?

– Откуда я могу знать, что будет со мной?
– с чуть приметным раздражением произнес Штимм.
– Армия противника наступает, этого никто не мог предвидеть. Готовятся экстренные меры по стабилизации фронта.

Люба растерянно опустила голову. Штимм быстро взглянул на нее.

– Тебе страшно?
– спросил он.

– Да, немного, - ответила Люба.

– Главное помни, что у нас с тобой сын, это самое важное, многозначительно произнес Штимм и, с нежностью посмотрев на спящего малыша, поспешно вышел.

...День был солнечным и теплым. Высоко в небе висели редкие белые облака. За окнами неугомонно сновали ласточки. Они то опускались на наличники окон, то садились на провисшие телефонные провода, протянувшиеся вдоль улицы, и задорно щебетали. По дороге промчалось несколько машин с солдатами, оставив после себя клубы пыли. Затем улица опустела, и наступило затишье. Люба взяла сына на руки, приложила его к груди. К ней подошла Лукерья.