– Этот шоколад не от меня, - сказал он, обращаясь к Коле.
– Это тебе от сестры твоей, Любы.

И тут Коленька, не выдержав, жадно вцепился в плитку и, искоса взглянув на мать, крепко прижал подарок сестры к своей груди.

– А это вам, - снова повернувшись к хозяйке, сказал Штимм и положил сверток, который держал до этого под мышкой, на край ее самодельного стола.

Марфа еще какое-то время продолжала удивленно посматривать то на Штимма, то на преподнесенный ей сверток.

"Вот, видишь, все-таки дочка твоя родила, а ты не верила, стремительно проносилось в ее голове.
– Оказывается, все это правда. И нечего возмущаться. Ты лучше спроси у него, как живет Люба, как она себя чувствует без матери, довольна ли, что у нее сын... А офицер, может, неволит ее, издевается над ней?.."

От этой последней мысли кровь снова бросилась в лицо Марфе, и она с прежней враждебностью, быстро, громко сказала:

– Уходите прочь со своими подарками, я проживу и без них.

– Это же от дочери, - невозмутимо возразил Штимм.

– У меня нет дочери!

– Пожалуйста, послушайте, что я хочу вам сказать. Ваша дочь Люба очень просит, чтобы вы приехали к ней. Мы вас устроим на хорошей квартире. Люба очень нуждается в вашей помощи. Любе одной трудно с сыном. Он прекрасный мальчик, и вам с ним будет мило и хорошо. А летом я вас всех отправлю в Берлин к своим родителям... Если вы согласны, то можете сейчас же поехать со мной на машине или приезжайте через несколько дней, как вам удобно. Вот наш адрес.

Штимм положил листок бумаги сверху на сверток. Потом порылся еще в карманах и, вынув небольшую стопку немецких марок, протянул их Марфе. Глаза у Марфы гневно сузились, лицо покрылось пятнами.

– Я вам сказала, у меня нет дочери. Вы ее украли, купили, но я не продаюсь.

– Замолчите!
– вдруг крикнул Штимм.
– Всему есть предел, не забывайте это...
– И он с остервенением бросил деньги на стол.

Марфа, не помня себя от гнева, двинулась прямо на него.

– На ваших руках пятна крови, кровь невинных, кровь загубленной девочки!..

Штимм выпрямился и, застывший, холодный, неподвижно глядел прямо перед собой.

Забившийся в угол Коля испуганно всхлипнул. Марфа схватила деньги, брошенные Штиммом на стол, и со злобой швырнула их в печь. Они хрустнули, зашуршали и, свертываясь в трубочки, запылали желтым огнем.

– К черту ваш Берлин, хорошую квартиру, вашего прекрасного сына! кричала Марфа.
– Можешь и меня убить, душегуб!

– Вы есть фанатичная женщина, вы феррюкт... как это по-вашему?.. безумие, безумная!
– возмущенно произнес Штимм, не находя от волнения нужных русских слов, и как ошпаренный выскочил вон из землянки.

Некоторое время Марфа еще стояла с горящими глазами, чутко прислушивалась, не вернется ли сюда этот ненавистный человек, укравший у нее дочь и обесчестивший ее семью. Но вот прошла минута, другая, и она как подкошенная повалилась на кровать, залилась горькими беззвучными слезами.

* * *

Вступала в свои права долгожданная весна. Быстро освободились от снега поля, зашумели наполненные талыми водами реки. От зари до зари, не умолкая, галдели на деревьях грачи, в небе разливались звонкие трели жаворонка. Природа пробуждалась, все обновлялось в ней после долгого зимнего сна. И только жизнь Марфы была по-старому полна тревог и печалей, все те же думы бередили ей душу.

Как-то поздно вечером вместе с сыном она присела на бревно возле своего сарая. Сидела в немом раздумье. Небо было безоблачным, на нем ярко мерцали звезды. Стихла жизнь в селе, от этого отчетливее доносилось до слуха Марфы журчание ручьев.

И вдруг раздались чьи-то шаги, тихие, осторожные. Марфа взволнованно замерла, напрягла слух. Шаги приближались. Потом вдали еле заметно обозначилась как будто знакомая фигура человека. Он чуть продвинулся вперед и словно застыл на месте. "Кто он? Зачем здесь?" - подумала она с нарастающим волнением. Человек сделал еще несколько шагов в ее сторону и снова остановился. Сердце у Марфы заколотилось острыми гулкими толчками.

– Кто это?
– негромко окликнула она. Мужчина не отозвался.

Марфа повторила вопрос.

– Марфа, ты ли это? Туда ли я попал?
– глухо раздалось в потемках.

Марфа, будто оглушенная этим голосом, только протяжно застонала:

– Господи, Игнатушка, родной мой, неужто ты?..

Глава двадцать четвертая

На всем пути к дому Игната не покидало чувство тревоги: "Застану ли семью? Живы ли мои, здоровы ли? А вдруг их нет уже на свете! Что я буду делать тогда, куда подамся?"