Шрифт:
– Господин обер-лейтенант, что случилось на фронте: Сталинград пал, а наши сдаются в плен?..
Штимм почувствовал, что бледнеет.
– Откуда у вас такие сведения, Вульф?
– Об этом час тому назад сообщило берлинское радио, господин обер-лейтенант.
– Я не слушал сегодня радио, однако сомневаюсь, чтобы могла быть такая формулировка. Не путаете ли вы чего-нибудь, любезный?
– Суть дела не меняется, герр обер-лейтенант... Формулировка действительно другая, но...
– Трое суток гауптвахты, Вульф! И благодарите бога, что я пока не имею официальных сведений.
Штимм в сердцах сильно хлопнул за собой дверью.
Унтер-офицер Грау, еще более постаревший и пожелтевший за последние полтора года, переписывал на портативной машинке список личного состава отдельной роты, когда на пороге выросла фигура его командира.
– Ахтунг!
– воскликнул Грау, хотя никого, кроме него, в комнате не было, поднялся из-за стола и, вскинув руку, четко произнес: - Хайль Гитлер!
– Хайль Гитлер!
– автоматически ответил Штимм, прошел к тумбочке, на которой стоял походный армейский радиоприемник, и, щелкнув рычажком, включил его. Из эфира донесся треск, свист, вой; потом, поворачивая регулятор настройки, Штимм напал на волну, по которой передавали вальс Штрауса "Весенние голоса", на соседней волне хорошо поставленный голос диктора вещал о новых победах германских подводных лодок, потопивших очередной транспорт англичан у северных берегов Норвегии.
Штимм выключил приемник и резко повернулся к Грау.
– Что нового?
– Звонили из штаба гарнизона, господин обер-лейтенант. В двенадцать ноль-ноль ожидается большой зондермельдунг (особо важное правительственное сообщение).
– Относительно Сталинграда?
– Осмелюсь доложить: об этом никто заранее не может знать.
Штимм вспыхнул.
– Не стройте из себя идиота, Грау!
– закричал он.
– Потрудитесь лучше объяснить, откуда известно солдатам о наших трудностях на Волге... ведь приемник только здесь.
В глазах Грау мелькнул металлический холодок.
– Я член национал-социалистической партии, господин обер-лейтенант. Я никому не позволяю прикасаться к приемнику. В канцелярию ночью мог войти только дежурный... осмелюсь доложить. Могу я узнать, что именно болтали наши солдаты?
Штимм недовольно поморщился.
– Я не касаюсь вопроса вашей принадлежности к партии и ваших докладов... в соответствующие инстанции, Грау. Меня это не интересует. Я лишь спрашиваю вас, не было ли каких-либо официальных сообщений по радио насчет Сталинграда, которые могли бы слышать наши солдаты?
– Кроме вечерней сводки верховного командования солдаты ничего другого не должны были слышать...
– В сводке были, кажется, слова "оборонительные бои"?..
– Так точно, господин обер-лейтенант! Наши героические войска под командованием фельдмаршала Паулюса временно, до подхода подкрепления...
– Ах, так!
– сказал Штимм, взяв себя в руки. "Еще недоставало, чтобы Грау донес в СД о том, что в роте распространяются панические слухи", подумал он.
– Я неважно себя чувствую, Грау, и буду у себя дома. О всех новостях сообщайте мне немедленно. Кстати, прикажите от моего имени освободить из-под стражи ефрейтора Вульфа, который при мне употребил выражение "оборонительные бои". Хайль Гитлер!
Штимм вышел из канцелярии с неприятным ощущением того, что он был недостаточно тверд с подчиненными. Впрочем, что же его строго судить? Он не строевой офицер, и он не какой-нибудь СС или СА-фюрер. И все-таки дьявольски досадно, что под Сталинградом у них, по-видимому, крупная неудача...
Разбитый ночной бессонницей, волнениями, связанными с Любой, разговором с Грау, Штимм и в самом деле чувствовал себя неважно. Придя к себе на квартиру, он выпил подряд две рюмки коньяка и, не снимая мундира, повалился на кровать. И опять полезли в голову тревожные мысли: Люба, Сталинград, Грау, предстоящий большой зондермельдунг.
В дверь раздался знакомый стук.
– Входите!
Штимм увидел сияющее лицо своего денщика и тотчас вскочил на ноги.
– Ну что, Отто?
– Поздравляю вас с сыном, господин обер-лейтенант!
Штимм несколько растерянно посмотрел на Отто. Однако растерянность его продолжалась лишь одно мгновенье. Его глаза заблестели, щеки налились румянцем. Он расправил плечи, подошел к шкафу и наполнил две рюмки светлым рейнским вином.
– Прошу выпить со мной, мой старый добрый Отто. За сына!