Он торжественно говорил что-то еще, и Аксинья присела к уголку стола.

– Данке шен!
– учтиво поклонившись, сказал Мейзель и только после этого сел сам.

Аксинью тревожило и раздражало поведение офицера - обычно суховатого, неразговорчивого, - раздражали его большие, резко очерченные ноздри. "Что ж делать-то? Неужто он вздумал споить меня? Нет, дудки! Убийца, каратель проклятый! Еще талдычит про красоту..."

– Вы пейте и закусывайте, господин. Я минуту посижу, а потом мне нужно еще работать по хозяйству, - сказала Аксинья.

Капитан слегка нахмурился. Казалось, он вот-вот готов вспылить, накричать на хозяйку. Но через несколько секунд лицо его вновь смягчилось и на губах появилась чуть заметная улыбка. Молча он наполнил фужеры коричнево-золотистым вином из плоской бутылки и придвинул один из них к Аксинье, сказал как будто опечаленно:

– О, я понимаю, фрау Аксинья... Война ест война. Будем немного выпить, чтобы война... скоро конец!

Он поднял свой фужер и осушил его до половины. Аксинья отпила всего два глотка и поперхнулась, на глазах выступили слезы.

– Ха-ха-ха!
– вдруг залился смехом Мейзель.
– Это ест искусство... О, это надо уметь... уметь пить коньяк, это ест прекрасный французский коньяк "Мартель"!

– Очень уж крепкий, - сказала Аксинья и подумала, что теперь, пожалуй, можно и уйти: капитан не будет придираться.

Но Мейзель, судя по всему, только входил во вкус. Он вынул из распечатанной плоской консервной коробки несколько маслянисто поблескивающих рыбок, положил их на ломтики белого хлеба.

– Прима!
– сказал он.
– Это ест португальский сардины. Очень прошу, прекрасный фрау Аксинья...

И он вновь придвинул к Аксинье фужер с коньяком и ломтик хлеба с золотистой, лоснящейся от жира сардинкой.

– Теперь один маленький... как это?.. урок. Айн момент!
– Мейзель взял в руку свой фужер, немного поднял его, словно взвешивая, затем поднес к загорелому лицу и сделал глубокий вдох.
– О, прима! Прекрасный арома... Пожалуйста, фрау Аксинья, делать так...

Точно завороженная, Аксинья взяла фужер с коньяком и зажала его в ладонях, а потом наклонилась над ним. Пахнуло свежими яблоками, ландышем, чуть-чуть спиртом. Почувствовав легкое головокружение, она неожиданно для себя отпила еще глоток и в этот момент заметила на себе упорный липкий взгляд капитана. "Что же это я делаю? А?" - удивилась сама себе Аксинья.

– Прозит!
– ласково произнес Мейзель.
– Твое здоровье, прекрасный фрау Аксинья...

Она глотнула еще раз с твердым намерением после этого встать и уйти, но когда поднялась - поднялся с места и капитан, убавил огонь в лампе и приблизился к ней.

– Я люблю тебя, - горячо зашептал он, - прекрасный глаза, прекрасный женщин, люблю...

Более недели прожил Игнат под полом дома Аксиньи. Это было для него мучительное время. Почти круглые сутки проводил он без света. Кромешная тьма выматывала силы, расшатывала нервы, ухудшала и без того ослабевшее после ранения здоровье. В те дни, когда беспокойный и опасный постоялец вместе со своим денщиком уезжал куда-то, Аксинья на час-другой открывала половицу. В такие часы Аксинья пополняла его продовольственные запасы, снабжала хлебом, давала молока, опускала ему ведро с кипяченой водой.

Петя щебетал, как скворец на заре, рассказывал ему деревенские новости, с удивлением говорил:

– Ой, дядя Игнат, какая у вас отросла черная борода, прямо как в сказке у Черномора...

В такие минуты Игнат забывал обо всем тяжелом, радостно улыбался, шутил.

Но скоро Петя был отправлен к родственникам куда-то в далекую деревню. Аксинья с утра уходила на принудительные работы. Игнат часто слышал, как вверху над ним расхаживал капитан, топтался его денщик, как, стуча коваными сапогами, приходили в дом солдаты. Эти звуки выводили Игната из себя. Ему хотелось любой ценой вырваться из подземного плена.

Вскоре, воспользовавшись отсутствием капитана, Аксинья передала Игнату план его побега. Осуществление его не представляло особой сложности. В предвечерние сумерки, до того как Мейзель обычно возвращался в дом, Аксинья должна была вывести Игната из подпола и укрыть во дворе. Затем в тот час, когда она всегда направлялась во двор доить корову, ей под покровом темноты надо было проводить Игната через заднюю калитку в сад, а оттуда за деревню.

Минул день, другой. Близилось назначенное время побега... Он сидел под той самой половицей, которая, по его расчетам, вот-вот должна была подняться и выпустить его из подземной тюрьмы, как вдруг до слуха его долетел громкий голос и смех немецкого офицера. Прислушавшись, он понял, что офицер вернулся раньше обычного и по какому-то поводу затеял пирушку. Но вот до Игната донесся звон бокалов, оживленный голос офицера. Сердце его тревожно сжалось: "Неужели согласилась пить с фашистом?" Он напряг слух и вдруг услышал отчетливый крик Аксиньи:

– По-мо-ги-те!

Игнат приподнял половицу и в образовавшуюся щель увидел, что фашист выкручивает Аксинье руки. Кровь бросилась в лицо Игнату. Он быстро и бесшумно выбрался из подпола. Взгляд его упал на черную чугунную кочергу, стоявшую в углу возле печи. Игнат схватил кочергу и, выскочив из кухни, изо всех сил ударил фашиста по белокурой набриолиненной голове. Капитан хрипло вскрикнул и тяжело повалился на пол.

Растрепанная Аксинья испуганно отступила к двери, загнанно дыша, спросила Игната: