Офицер прошелся по избе, мельком взглянул на Аксинью, затем на Петю, испуганно прижавшегося к стенке кровати, и что-то сказал по-немецки. Штатский мужчина, пристукнув каблуками, громко спросил:

– Оружие в доме имеется?

– Бог с вами, какое оружие!
– оробев, ответила Аксинья.
– Зачем оно мне?

– Зачем - я не спрашиваю. Господин капитан желает знать, имеется ли у вас оружие?

– Нет у меня никакого оружия, бог с вами.

Штатский перевел ее слова. Капитан еле заметно усмехнулся и вдруг спросил Аксинью по-русски:

– Где ест твоя муж?

– Не понимаю, о чем он?
– растерянно сказала Аксинья, обратившись к мужчине в кепке.

– О, разве я не хорошо спросиль?
– вновь усмехнулся капитан.

– Муж, где твой муж?
– раздраженно сказал штатский.

– Мужа взяли в солдаты, - ответила Аксинья.

Теперь капитан не сводил глаз с Аксиньи. Не снимая перчаток, он достал пачку сигарет, закурил. У него было удлиненное загорелое лицо, нос тонкий, с горбинкой; выступающий вперед подбородок выбрит чисто, до синевы. Он окинул небрежным взором комнату, снова прошелся по ней, точно что-то прикидывая в уме, заглянул на кухню-чулан, оттуда прошел в соседнюю комнату и, возвратившись, с той же еще приметной усмешкой сказал Аксинье:

– Кто был твой муж здесь?

– Кем был муж в деревне?
– поспешно повторил штатский.

– Был колхозником. Кем же он мог еще быть?
– встревоженно сказала Аксинья.
– Работал на ферме, подвозил корма, иногда плотничал, конопатил избы.

Выслушав перевод, капитан спросил опять на ломаном русском языке:

– Где ест он теперь? Армия? Партизан?

– Господи, какой же партизан!
– воскликнула Аксинья.
– Как призвали в армию - до сих пор не получила никакой весточки от него.

Капитан, коверкая русские слова, сказал:

– Русский армия капут. Алле зальдатен... марш, марш!.. как это?.. бежать.

Он испытующе уставился в лицо Аксинье. Не дождавшись от нее ответа, строго спросил:

– Ест твой мужьик коммунист? Большевик?

– Нет, что вы, он малограмотный мужчина, - сказала Аксинья, - больше промышлял по крестьянству, до политики не дорос.

Капитан кивнул, затем коротко и резко отдал солдатам какое-то приказание. Солдаты и мужчина в штатском подняли крышку сундука и вывалили на пол все его содержимое, выбросили все вещи из шкафа, порылись в постели, заглянули в печь. И пока капитан с игривой полуулыбкой задавал новые вопросы Аксинье, один из солдат извлек из-под лавки стопку книг, перелистав их, показал своему командиру страницу с портретом Сталина.

– Варум? Что есть это?
– сразу враждебно спросил капитан.

– Это учебники для мальчика, он окончил два класса, а теперь школа не работает, - сказала Аксинья.

Капитан, не дослушав ее, швырнул книгу в угол к двери.

Солдаты осмотрели и обыскали все, что было возможно: двор, горенку, сени. Аксинья заметила, что один из немцев, что-то радостно залопотав по-своему, засунул в карман шинели новые шерстяные носки, а другой взял в охапку теплую шубу ее мужа и отнес на свою повозку. Протестовать Аксинья не посмела.

Когда по команде офицера солдаты вышли на улицу, штатский подошел к Аксинье и сказал:

– Господину капитану понравилась твоя хата. Она достаточно чистая и светлая. В бога господин капитан не верит, но против этих русских икон не возражает, они могут висеть на стене. Спать господин капитан будет здесь.
– Он указал на кровать, где в последнее время спала Аксинья с сыном.

Аксинья не знала, что и ответить. Она только беспомощно развела руками. А капитан снова благосклонно улыбнулся и сказал:

– Ты имеешь... как это?.. очен красивый глаза.

Потом вынул из кармана тонкую плитку шоколада, величественным жестом протянул ее онемевшему от страха Пете и в сопровождении штатского мужчины вышел из дома.

В первый же день немцы отправили из деревни три автомашины с зимней одеждой, одеялами, теплой обувью. Затем целую неделю вывозили хлеб: были очищены все закрома; осталось лишь небольшое количество семян для весеннего сева. После этого черед дошел до колхозного скота: оккупанты начисто разграбили свиноводческую ферму, потом на специальных автофургонах увезли овец и крупный рогатый скот.

Терентий Петрович стоял возле своего дома и задумчиво попыхивал потемневшей от времени трубкой. Сизоватый дымок, вившийся над ней, быстро таял в холодном осеннем воздухе. Когда с Терентием Петровичем поравнялось несколько женщин, возвращавшихся с принудительной работы по починке дороги, он негромко сказал:

– Аксинья, задержись на минуту, ты мне нужна.

Аксинья свернула к калитке, у которой стоял старый доктор.

– Ну, как дела?
– спросил он.

– Плохо, Терентий Петрович.