Люба прошла в избу.

– Понимаешь, я один, - сказал Виктор.
– Мать отправилась в Доронино, вернется только утром. Горбунов у друзей.

– Вот оно что!
– с пробудившейся вновь обидой произнесла Люба. Четыре дня не давал о себе знать. Канул как в воду. А теперь, пожалуйста: "Заходи, Люба, я один!" Никогда от тебя этого не ожидала, - сказала она и схватилась за дверную ручку.

– Люба, ты говоришь глупости. Мне просто очень приятно с тобой, я всегда хочу тебя видеть, и ты это знаешь.

– Ты очень похудел за эти дни. Где ты был?

Виктор взял Любу за руку, крепко пожал ее пальцы.

– Мне же больно!
– вскрикнула она и, отдернув руку, принялась трепать его за ухо.
– Вот так, не шали, это тебе вредно, ты же замучился. На тебе черти, что ли, дрова возили?

– Возили, - улыбнулся Виктор.
– Понимаешь, был в районе, ходил на связь с нужными людьми. Так что и досталось. Я о тебе так соскучился... Если бы ты только знала...

Лицо девушки стало строгим. Она молча отошла к окну, отодвинула край занавески. В синей вечерней полумгле проглядывался пучок соломы, свесившийся с крыши, косой намет сугроба. По небу ползли рыхлые редкие облака, через которые просвечивали звезды. Люба задумчиво смотрела на них и в то же время чувствовала на себе ласковый взгляд Виктора...

С некоторого времени Марфа стала замечать в поведении дочери кое-какие перемены. То с утра, то к вечеру, ничего не сказав, выйдет она из дому и целыми часами пропадает неизвестно где; то, сложа руки на груди, сидит в избе и будто прислушивается к чему-то или чего-то ждет. Раз она ушла куда-то утром и вернулась лишь к полуночи. На вопрос матери, где была, ответила дерзко:

– Я же не грудной ребенок, чтобы обо мне беспокоиться. Не мешок с золотом, не пропаду.

"И что с ней только стало?
– с беспокойством думала Марфа.
– Раньше была такой тихой да послушной, и на вот тебе - совсем отбилась от рук... Еще не наделала бы каких глупостей!"

Однажды в сумерках, подхватив ведро, Марфа направилась в погреб за картофелем. Проходя мимо сарая, она услышала какой-то шорох, доносившийся из-за стены. Тихонько приблизившись к воротам, она замерла. Прошла минута, вторая. Шорох не повторялся. И вдруг раздался сдержанный юношеский басок.

– Так будет хорошо.

– Нет, надо припрятать поглубже, - ответил такой знакомый девический голос.

"Батюшки, да это же Люба с Витей!
– узнала Марфа.
– И что они делают здесь?"

Она решительно рванула створку ворот и вошла в сарай. Первое, что бросилось ей в глаза, - это испуганный взгляд дочери. Люба стояла, прислонясь к стене, и держала в руках винтовку. В двух шагах от нее Виктор лопатой разгребал землю. Завидев Марфу, он выпрямился во весь рост и смущенно уставился на нее.

– Это что же здесь такое творится?
– сказала Марфа.

– Пожалуйста, тише, Марфа Петровна, - попросил Виктор.

– Ты, мама, только не волнуйся, страшного ничего нет, - сказала Люба.

– А я и не волнуюсь, - ответила мать и, оглядевшись, добавила с упреком: - Разве можно здесь прятать? Ты посоветовалась бы со мной. Все же постарше вас обоих, понимаю кое-что.

– А почему здесь нельзя?
– спросил юноша с явным облегчением.

– А потому что, если ты пойдешь в мой сарай днем или вечером, это сразу вызовет подозрение у людей, - сказала Марфа.
– Другое дело, если ты придешь ко мне в дом...

– Не в доме же нам прятать оружие!
– критически заметила Люба.

– В доме не надо, а во дворе - в самый раз.

– Ой, мамочка, умница ты моя!
– обрадованно воскликнула Люба и, подбежав к ней, порывисто обняла ее.

"Вот оно что происходит с дочерью-то!" - подумала Марфа.

Потом, соблюдая все предосторожности, она вместе с Любой и Виктором переправила добытые ребятами несколько винтовок к себе во двор.

Так, неожиданно для себя, и стала Марфа участницей подготовки создания партизанского отряда.

На потемневших от времени стенах колыхались тени. Они то густели, то светлели, то, словно какие-то фантастические птицы, перепархивали с места на место. На щелистом темно-коричневом потолке над стеклом настольной лампы желтело круглое пятно. В железной печке, раскаленной до вишневого свечения, потрескивали смолистые еловые дрова. За плотно зашторенными окнами бесновалась пурга. Ветер бил снежной крупой в стекла, силился сорвать соломенную крышу, скованную поверху ледяной коркой.

Кузьма Васильев сидел в углу и взволнованно говорил:

– Страна в смертельной опасности. Враг силен и коварен - что закрывать глаза на правду! Красная Армия мужает, но ей нужна помощь всего народа, всех наших людей по ту и по другую линию фронта. Бездействовать это позор, это предательство.

– Как военнослужащие, мы принимали присягу и просто не имеем права сидеть сложа руки, - в тон ему произнес Горбунов.

– А я как раз к этому вас и призываю. Я и сам за то, чтобы действовать активнее. Вот и хлопцы наши такого же мнения, - указал Сидор Еремин на Виктора.
– Поэтому и надо все хорошенько обдумать, чтобы не допустить провала с первых же шагов.