Цыганюк поднял на него глаза.

– Я же не собака, жить где-то надо.

– И то правильно, - сказал староста, - человек - это не скотина! На зиму и ее загоняют в хлев... Но это я так, промежду прочим интересуюсь. Хотя мне по моей должности и полагается знать, как живут людишки во вверенном мне селе.

Цыганюк промолчал, а староста, словно желая замять неприятное впечатление от своих последних слов, предложил:

– Кончай работу, подсаживайся к столу.

– Надо валенок залатать, зима на дворе.

– А куда тебе ходить-то?
– усмехнулся Степан Шумов.
– Бабенка тебя пригрела хорошая, кровь с молоком, приютился у ее юбки и знай сиди.

– Что я, без рук, без ног, что ли?
– огрызнулся Цыганюк.
– Надо мне и в мир выходить.

– И это правильно, - подтвердил староста.
– Какая бы она ни была хорошая, а жить на бабьих харчах один срам. Надо и самому работать, присматривать что-нибудь подходящее.

– С подходящим-то тяжеленько в такое время... Война идет, - поспешил поправиться Цыганюк.

– Для кого идет, а для тебя кончилась, и неплохо. Вон какую подцепил себе цацу! Хоть она и вдова, а, поди, лучше любой девки, - ухмыльнулся староста и, положив на край стола расшитый атласный кисет, принялся вертеть самокрутку.
– Да, чего и говорить, подвезло, подвезло тебе, парень. Это не просто баба, а конфетка.

Появившаяся в дверях Наталья улыбнулась, игриво-укоризненно бросила:

– Снаружи-то мы все, как конфетки, только изнутри ядовиты. Да и откуда тебе, Яков Ефимович, знать, какая я?

– Знаю, - решительно заявил староста.
– Мне шестой десяток, в людях разбираюсь.

– Одно слово, в выборе кумы я не ошибся, - по привычке съехидничал Степан.
– Дворянка она, Яков Ефимович, и все тут, чего и говорить, сразу видно - голубой крови.

– Тьфу, болтун!
– с ужимкой произнесла Наталья и поставила на стол миску соленых огурцов, потом выложила из матерчатого свертка небольшой, домашнего копчения, свиной окорок.

Степан, запустив руку в широкий карман брюк, достал нож и принялся резать свинину на ровные продолговатые кусочки. Он резал и приговаривал:

– Добрый был хряк, породистый и, видать, будет скусный, съедобный.

"Спьяну-то тебе и крыса будет съедобна", - неприязненно подумала Наталья и вышла в чуланчик за хлебом.

Староста тем временем откупорил бутыль с мутноватым самогоном и в третий раз обратился к Цыганюку:

– Хватит, хватит работать, тащи себе стакан и давай к столу.

Цыганюк отставил в сторону валенок.

– Спасибо, я непьющий.

Наталья положила хлеб на стол и, ласково уставившись на своего постояльца, посоветовала ему:

– Садись, Мирон, развлекись чуток, от дум избавься...

Сама того не подозревая, Наталья попала в самую точку. Как только переступили порог Яков Буробин со своим помощником, сердце Цыганюка почувствовало неладное. Он уже много слышал о старосте и не представлял себе, как он, Цыганюк, вчерашний красноармеец, вдруг сядет с немецким старостой за один стол и будет говорить обо всем, что накопилось в душе... Было над чем задуматься Цыганюку.

– Коли вы уж так настаиваете, могу и присесть, - сказал он и придвинул свой круглый чурбан к столу.

– Вот так-то оно лучше!
– удовлетворенно заметил староста, наливая самогон в поставленный Натальей третий стакан.
– Ну что же, выпьем за твое здоровье, Наталья, за твой гостеприимный дом!

Яков и Степан мигом опорожнили стаканы и, морщась, стали хрустеть огурцами.

– Злая, собака, аж жгет, как перец, первач настоящий. Вот ведь вроде и деревенской выпечки, а городской не уступит ни в коем разе, - балагурил Степан.

Цыганюк все еще колебался. Лицо его было бледным, взгляд неспокойный.

– Что это ты ломаешься, как красная девица!
– сказал ему Яков.
– Пей, не раздумывай.

– Пей, брательник, пей, тоска пройдет!
– нараспев проговорил Степан.
– По себе знаю - пройдет... В кабаке родился, в вине крестился.

– Теперь хочешь не хочешь, а выпить надо, - сказала Наталья и присела рядом с Цыганюком. Тот взял стакан и, ни на кого не глядя, молча выпил бьющую в нос сивушным перегаром жидкость.

– Ну как?
– осведомился староста.
– Прошла?