Этого брата Виту взял к себе архиепископ Равеннский господин Филипп, чтобы он находился в его окружении. Господин Филипп был в то время легатом в патриархатах Аквилеи и Градо, в городах и провинциях Рагузы, Равенны, Милана и Генуи, да и вообще в Ломбардии, Романье и Тревизской марке. А взял он его то ли потому, что тот был его земляком, то ли потому, что Вита был братом-миноритом, то ли потому, что он умел хорошо петь и сочинять. Скончался брат Вита в Милане и похоронен в обители братьев-миноритов. Был он худощав, строен и ростом выше брата Генриха. Голос его больше подходил для камерного пения, чем для хорового. Он много раз выходил из ордена миноритов, вступал в орден святого Бенедикта, и много раз возвращался. И когда брат Вита хотел вернуться, папа Григорий IX ему всегда разрешал из-за его любви к блаженному Франциску и из-за его сладостного пения. В самом деле, однажды он так сладостно пел, что некая монахиня, слушавшая его, выпрыгнула из окна, дабы последовать за ним. Но не /f. 287a/ смогла, ибо при этом сломала себе берцовую кость. Это слушание было не таким, о котором сказано в конце Песни Песней: «Жительница садов! товарищи внимают голосу твоему, дай и мне послушать его» (8, 13). Посему хорошо сказал брат Эгидий, перуджиец (не потому что он был родом из Перуджи, а потому что он там долго жил и там окончил жизнь, человек восторженный и всецело преданный Богу, четвертый брат в ордене, считая блаженного Франциска). А он сказал [786] : «Великая милость – не иметь милости». Это говорил он не о милостях, данных бескорыстно, а о милостях нажитых, ради которых иные часто плохо делают дела свои.

Брат Генрих из Пизы был, конечно, моим задушевным другом и воистину таким, о котором сказал Мудрец, Притч 18, 25: «И бывает друг, более привязанный, нежели брат». В самом деле, и у него в ордене был брат, мой ровесник, и у меня был брат, его ровесник, и он, по его словам, меня любил гораздо больше, нежели своего родного брата; и хотя сказано, Сир 13, 32 [787] : «С трудом найдешь ты лицо доброе – признак сердца доброго», – сие ни в коей мере не могло к нему относиться. Став министром в Греции, провинции Романии, он дал мне письмо-послушание, по которому я мог бы, если бы захотел, прибыть к нему с любым товарищем и находиться в его провинции. Кроме того, он обещал дать мне Библию и много других книг. Но я так и не отправился к нему, ибо в тот самый год, когда он туда прибыл, он закончил свой земной путь. Скончался же он на каком-то провинциальном капитуле, созванном в Коринфе. Здесь же он был похоронен и упокоился в мире. Слушавшим же его на капитуле /f. 287b/ братьям он напророчил, то есть предсказал будущее: «Ныне мы делим книги усопших братьев, но, быть может, в скором времени будут делить и мои». Поистине так и случилось, ибо на этом же капитуле поделили и его книги. Исполнилось сказанное сыном Сираховым, 37, 18: «Душа человека иногда более скажет».

И поскольку иногда кажется, что мы допускаем кое-где отступления от начатой темы, нас следует извинить по трем причинам. Во-первых, неожиданно для нас встречается такое, чего мы, если не хотим поступиться совестью, никоим образом не можем обойти молчанием, ибо, как сказано, Ин 3, 8: «дух дышит, где хочет», и «человек не властен над духом», Еккл 8, 8. Во-вторых, мы всегда повествуем о вещах хороших, полезных и достойных того, чтобы о них сообщить, которые для истории могут иметь большую ценность. В-третьих, потому что после отступления мы благополучно возвращаемся к начатому предмету и вследствие этого ничем не нарушаем правдивость исходного повествования.

Однако следует иметь в виду, что времена различны и одно время имеет более привлекательные для изложения события, нежели другое, а мы можем излагать события только так, как они происходили в действительности и как мы видели собственными глазами в течение многих лет, со времени правления Фридриха и после его смерти вплоть до наших дней, когда мы это пишем, а именно, в лето Господне 1284. О разных же временах говорит Мудрец, Еккл 7, 10: «Не говори: "отчего это прежние дни были лучше нынешних?", потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом».

А что касается того, что мы иногда употребляем то единственное число, то множественное и наоборот, то не следует беспокоиться об этом, потому что это обычное явление для Священного Писания, ибо метаплазм часто встречается в пророчествах. «Метаплазм есть некоторое /f. 287c/ преобразование правильной и обычной речи в другой вид ради красоты метрики или по необходимости». Так говорит Донат [789] в книге «Варваризмы» и приводит на все случаи поэтические примеры. Но оставим это грамматикам. Мы ведь стремимся говорить грамматически правильно, но не обучать грамматике. Даже Григорий в прологе к «Моралиям» [790] , толкуя книгу Иова, говорит: «Я отверг правила ораторского искусства, основывающиеся на требованиях формального обучения. Я не избегаю встреч с йотацизмом, не гнушаюсь варваризмами, пренебрегаю соблюдением порядка слов и даже правильным употреблением падежей при предлогах, поскольку весьма недостойным полагаю подчинять глаголы небесного вещания правилам Доната. В самом деле, это не соблюдалось даже некоторыми переводчиками великого текста Священного Писания. А поскольку наше толкование основано, разумеется, на Писании, то приличествует, конечно, чтобы оно походило на свою мать, как походит на нее рожденное от нее дитя».

Действительно, как говорит блаженный Григорий, Священное Писание не подчиняется, не ограничивается и не сдерживается правилами грамматики; сие мы можем доказать следующими примерами. Вот Псалмопевец говорит: «Ибо и свидетельства твои есть мое размышление» (118, 24) [791] . Грамматик сказал бы: «суть мое размышление». Еще: «Во время гнева Твоего Ты сделаешь их, как печь огненную; во гневе Своем Господь погубит их, и пожрет их огонь», Пс 20, 10. Видишь, как в одном и том же стихе он переходит от второго лица к третьему? Апостол также переходит от множественного числа к единственному, говоря, Гал 6, 1: «Братия! если и впадет человек в какое согрешение, вы, духовные, исправляйте такового /f. 287d/ в духе кротости, наблюдая каждый за собою, чтобы и ты не был искушен» [792] .

К тому же надо знать, что язык некоторых писателей, или сочинителей, был сладостный, приятный и медоточивый, как у Иова и Исаии, Иисуса, сына Сирахова, Иоанна Хрисостома, блаженного Григория, блаженного Бернарда и у многих других. К любому из них могут подойти слова Мудреца, Притч 16, 21: «Сладкая речь прибавит к учению». А некоторые в своих сочинениях очень темны, как Осия [793] , Тит Ливий [794] , Орозий [795] и блаженный Амвросий [796] . Последний в житии, написанном о некоей деве в Антиохии, так темно изъясняется, что его с трудом можно понять. И следует заметить, что как Осия среди пророков и Марк среди евангелистов, и Амвросий среди ученых, так Орозий среди историков считается тяжелым, трудным и темным.

Об Осии известно, что каждый стих его едва связан с другим. Посему блаженный Иероним говорит: «Осия не причесан и говорит как бы притчами» [797] .

О Марке также известно, что он следовал Матфею. Ибо он повторяет то, что уже сказал Матфей, не прибегая к словесному украшению; ибо стиль его не отточенный, грамматика тяжелая и неясная. Однако, поскольку он был краток, о нем весьма похвально отзывались святые отцы и особенно Беда, истолковавший его [798] .