Еще до того, как Парма отпала от Фридриха, пармцы отправили в Модену двести рыцарей для охраны города, которых моденцы, бывшие на стороне императора, немедленно заключили в темницу и наложили на них оковы, после того как узнали, что Парма отпала от императора. Точно так же поступили и реджийцы с пармцами, которые были у них по той же причине. И вот император послал за этими рыцарями и посадил их в Виттории в темницу и, когда у него было желание, некоторых из них предавал смерти; и особенно, когда он совершал вылазку против города Пармы, осыпая ее в пылу сражения оскорбительными словами, а успеха это не приносило, тогда он остужал свое сердце, убивая пленных. А он часто испытывал свои силы, чтобы овладеть городом.

Также однажды некие рыцари из Анконской марки покинули войско императора и, бежав, вошли в Парму и заявили, что они желают быть на стороне Церкви. Их приняли охотно и с радостью. Беглецы же поступили так потому, что император в начале мятежа в Парме, боясь потерять Анконскую марку, приказал многих рыцарей из нее содержать под стражей в городе Кремоне: некоторых – в государственной тюрьме, некоторых же – в домашнем заточении. И тех, кого содержали /f. 292d/ без оков в домашнем заточении, ожидала худшая участь, хотя об этом они и не знали. Ибо к пятерым рыцарям из Марки, содержащимся в Кремоне в каком-то доме, в то самое время, когда они мыли руки, собираясь ужинать, явился посланец из числа сторонников императора и велел им тотчас же, без промедления садиться на коней и вместе с ним ехать к императору. И когда они доехали до одного поля за пределами города Кремоны, называемого Мозой, он подвел их к виселице, где их и повесили. При этом палачи приговаривали, что «так поступить с вами приказал император, потому что вы – предатели». А ведь они явились помогать ему! На следующий день пришли братья-минориты, сняли их с виселицы и похоронили; и монахи с трудом смогли отогнать волков, чтобы они не пожрали висевших на виселице. Все это я видел, ибо в то время жил в Кремоне, а также и в Парме.

Было бы долго рассказывать обо всех тех сторонниках Церкви, кого в то время император умертвил или приказал умертвить. Так, он отправил в Апулию господина Герардо дель Канале из Пармы и приказал утопить его в глубине морской, привязав к его шее мельничный жернов. И это несмотря на то, что Герардо дель Канале прежде был его вернейшим другом и много раз получал от него должность подеста и всегда находился с ним в войске за пределами Пармы. У императора был один-единственный повод для подозрения: башня Герардо в Парме не была разрушена. Поэтому император говаривал ему с неестественным и притворным смехом: «Господин Герардо, пармцы нас очень любят: ведь в то время, как они разрушают другие здания города, принадлежащие сторонникам Империи, они до сих пор не тронули вашу башню и мой дворец на Арене». /f. 293a/ Говорил он это иронически. Но господин Герардо не понимал этого, ибо он полагал, что все времена проходят одинаково, но это не так, потому что

В самом деле, как говорит Мудрец, Еккл 3, 8: есть «время войне, и время миру».

А когда я во время той осады ушел из Пармы, направляясь во Францию, я прошел через Фонтанеллато, деревню, в которой тогда жил господин Герардо дель Канале; увидев меня, он обрадовался и сказал мне, что он был весьма полезен жителям Пармы. И я ему на это сказал: «Поскольку император осаждает Парму, вы будьте или только с ним, или с находящимися в городе пармцами, а не прихрамывайте на обе ноги, ибо это вам не на пользу. Ведь о том, кто стремится примкнуть сразу к двум сторонам, сказано в Писании: "Такой человек ... будет застигнут там, где не думал", Сир 23, 30». Он не услышал меня, то есть и не подумал сделать то, что я сказал; и потому его утопили в глубине морской, привязав к его шее мельничный жернов, как я уже сказал. Посему к нему подходит то, что говорит Мудрец, Притч 12, 15: «Путь глупого прямой в его глазах; но кто слушает совета, тот мудр». То же, Еккл 7, 17: «Не будь безумен: зачем тебе умирать не в свое время?» То же, Иов 22, 16: Они «преждевременно были истреблены, когда вода разлилась под основание их».

Обрати внимание на то, что господин Бернардо ди Роландо Росси из Пармы, родственник господина нашего папы Иннокентия IV (ибо женой Бернардо была сестра папы), лучше понял слова императора, сказанные ему иносказательно, чем господин Герардо дель Канале. В самом деле, однажды, когда Бернардо ехал верхом вместе с императором и конь его споткнулся, император ему заметил: «Господин Бернардо, у вас плохой конь, но я надеюсь и обещаю в ближайшие дни /f. 293b/ дать вам лучшего коня, который не будет спотыкаться». И господин Бернардо понял его слова так, что его вздернут на виселицу, то есть повесят [831] ; и воспламенилось и вознегодовало сердце его на императора, и он удалился от него. И, собрав некоторых пармских рыцарей, среди которых был господин Герардо да Корреджо, которого я видел, когда он дважды был пармским подеста, и господин Гиберто да Дженте (он много лет спустя стоял во главе пармцев), и многие другие рыцари из Пармы, знатные и могущественные и достойные упоминания, Бернардо ушел с ними в Пьяченцу. И император тотчас объявил их изгнанниками и велел разрушить их дворцы. По этой причине другие рыцари, боясь императора, ушли вслед за ними и жили с ними в Пьяченце, добрых двести человек, и «все они держат по мечу, опытны в бою» (Песн 3, 8); император увидел их только позже, когда в построенном им городе Виттории он потерпел поражение и с позором был обращен ими в бегство [832] . А господин Бернардо, о котором мы упоминали, был кумом императора, самым близким его другом и любимым им; когда он хотел повидаться с ним, то двери для него всегда были открыты.

Но император не умел ни с кем хранить дружбу, более того, он хвастался, что никогда не выкармливал ни одного поросенка, чтобы не получить от него сала. Этим он хотел сказать, что никогда никого он не возносил к богатству и почестям, чтобы впоследствии не опустошить кошелек и казну того человека. Что было, к слову сказать, величайшим несчастьем. Это проявилось по отношению к Пьеру делла Винья, который был при императорском дворе превосходным советником и секретарем, и император сделал его логофетом, и, однако, подняв его из праха [834] , он заставил его потом вернуться в тот же прах. Император /f. 293c/ нашел в нем корень зла и возвел на него клевету, чтобы предать его смерти. А «клевета приводит мудрого в смятение и губит крепость сердца его», как говорит Мудрец, Еккл 7, 8 [835] .

А клевета императора на Пьера делла Винья была такого рода. Император послал судью Таддео, и Пьера делла Винья, которого он очень любил и предпочитал всем остальным своим придворным, и некоторых других в Лион к папе Иннокентию IV, чтобы они уговорили папу не торопиться с отрешением императора от власти. Ибо он узнал, что тот созывает ради этого собор. И повелел он своим посланцам вести переговоры с папой или вдвоем, или в присутствии всех остальных. А после их возвращения товарищи обвинили Пьера делла Винья в том, что он много раз вел с папой доверительные беседы с глазу на глаз, без них. Поэтому император повелел его схватить и предать мучительной смерти. И при этом произнес: «Гнушаются мною все наперсники мои, и те, которых я любил, обратились против меня», Иов 19, 19.

Ибо в то время император легко приходил в гнев и из-за того, что был отрешен от власти, и что Парма восстала против него, и что он думал своими кознями и лживыми словами удержать Церковь и вынудить ее не выступать против него; и не удивительно, что он легко приходил в гнев, поскольку видел, что не вышло по злому умыслу сердца его. Действительно, «человек гневливый заводит ссору, и вспыльчивый много грешит», Притч 29, 22. Ведь император предавал смерти своих советников, князей и баронов, обвиняя их в измене. /f. 293d/ Посему сказано, Сир 11, 33: «Превращая добро во зло, он строит козни и на людей избранных кладет пятно» [836] . То же, Притч 21, 24: «Надменный злодей – кощунник имя ему – действует в пылу гордости». Еще, Притч 27, 3–4: «Тяжел камень, весок и песок; но гнев глупца тяжелее их обоих. Жесток гнев, неукротима ярость; но кто сможет выдержать натиск вспыльчивого?» [837] Еще, Притч 28, 16: «Неразумный правитель много делает притеснений». Таким был Фридрих, убивший и повелевший умертвить многих, так что слова в Книге Даниила, написанные об антихристе, могут исполниться на нем и подходят ему, Дан 7, 24–25: «После них восстанет иной, отличный от прежних, и уничижит трех царей, и против Всевышнего будет произносить слова и угнетать святых Всевышнего; даже возмечтает отменить у них праздничные времена и закон, и они преданы будут в руку его до времени и времен и полувремени». Еще, Дан 8, 23–26: «Когда отступники исполнят меру беззаконий своих, восстанет царь наглый и искусный в коварстве; и укрепится сила его, хотя и не его силою, и он будет производить удивительные опустошения и успевать и действовать и губить сильных и народ святых, и при уме его и коварство будет иметь успех в руке его, и сердцем своим он превознесется, и среди мира погубит многих, и против Владыки владык восстанет, но будет сокрушен – не рукою (здесь аббат Иоахим, говоря о Фридрихе, добавляет: «подразумевается – человеческой». – Прим. Салимбене). Видение же о вечере и утре [838] , о котором сказано, истинно; но ты сокрой это видение, ибо оно относится к отдаленным временам». Еще, Дан 11, 44: «И выйдет он в величайшей ярости, чтобы истреблять и губить многих». Эти слова можно отнести к Фридриху, когда он пришел осаждать Парму, ибо тогда исполнилось сие, Ис 10, /f. 294a/ 7–8: «У него будет на сердце – разорить и истребить немало народов. Ибо он скажет: "не все ли цари князья мои?"» То же, Иов 34, 24: «Он сокрушает сильных без исследования и поставляет других на их места». Надо также знать о Фридрихе, что он не смог обмануть Церковь, ибо написано, Притч 26, 24–26: «Устами своими притворяется враг, а в сердце своем замышляет коварство. Если он говорит и нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его. Если ненависть прикрывается наедине, то откроется злоба его в народном собрании». Все это исполнилось на Лионском соборе, на котором Фридрих был низложен и его коварство стало известно всем. И последующие слова Притчи, до конца главы, наилучшим образом подходят самому Фридриху.